Владычица Рима - Тамара Мизина

Только когда женщина жестом велела им встать, они поднялись.

Октавиан заговорил:

– Оцени, великая госпожа, покорность нашу. Перед лицом твоим, – он указал на коленопреклоненного юношу, – повергнут в прах римлянин знатнейшего и древнейшего рода. По праву войны стал он рабом твоей дочери, юной Лиины, посмел сбежать от нее, надеясь найти у соплеменников защиту себе и спасение. Но не было ему спасения от власти великой госпожи. Ныне же пусть великая госпожа и дочь ее, юная Лиина, поступают с рабом своим по своему усмотрению.

Лиине достаточно было махнуть рукой, чтобы выразить свою волю, но она поднялась, вышла из-за стола, приблизилась к пленникам. Чуть позади нее шел красавец Богуд. Остановившись перед римлянами (при желании она могла коснуться носком сандалии лица Валерия), девочка обратилась к царю Эвхинору:

– Повелитель, дозволь вернуться к столу Октавиану и его слуге, – а когда царь махнул рукой, велела: – Ступайте.

Пятясь, римляне вернулись на свои места за стол. Валерий застыл. Окаменел. Не шевелился. Похоже, даже не дышал. Полное безразличие опутало его чувства и разум. До него долетали восторженный шепот знатных жен и девушек. Они оценивали и восхищались красотой его лица и тела. Перед ним возвышалась его госпожа и, даже не видя ее лица, он знал, что оно сейчас бесчувственно и невозмутимо.

Какая-то женщина громко шептала старшей госпоже:

– Если этот раб не нужен вашей дочери и вам, не уступите ли вы его мне? Я дала бы хорошую цену. Тысяча денариев – хорошая цена. Целое состояние!

– Да, – вежливо согласилась госпожа, – тысяча денариев – хорошая цена.

– Так я могу…

Лиина проводила римлян взглядом, приказала, не опуская глаз:

– Встань!

Он поднялся. Ни на лице, ни во взгляде его не было и намека на отчаяние. Только мертвенное равнодушие. В руке юная госпожа держала острый и тонкий кинжал.

– Повернись, —услышал Валерий ее голос. Нож распорол не живое тело, а мертвую кожу, стягивавшую его запястья.

– Валерий Цириний Гальба!

Он посмотрел на девочку пустыми глазами. Ее глаза были так же пусты и равнодушны.

– Ты свободен. Ступай.

Вздох пронесся по залу. Римляне, ничего не понимая, завертели головами.

– Как же так? – чуть не всхлипнула женщина, приценивавшаяся к нему. – Ведь тысяча денариев – хорошая цена! Ведь целое же состояние!

– Хорошая, – так же безразлично согласилась старшая Лиина.

– Богуд! – девочка махнула секретарю.

Тот развернул сверток ткани, встряхнул и накинул на плечи Валерия простой плащ, скрыв, таким образом, его наготу. Не дожидаясь, пока юноша как-то выразит свое отношение к происшедшему, Лиина повернулась и пошла на свое место за столом. Слуги опустили ткань, и полупрозрачная стена опять отделила женский стол от остального зала.

Сомкнувшееся перед его лицом полотнище что-то сдвинуло в мыслях Валерия. Он запахнул поплотнее плащ, повернулся и поплелся на свое прежнее место, разочаровав зрителей, ожидавших проявления самой горячей благодарности. Все такой же бесчувственный, он сел на скамью. Рубелий всунул ему в руки чашу с вином: «Пей». Валерий равнодушно осушил ее, словно там было не чистое вино, как принято у варваров, а простая вода. Октавиан попытался выбранить его:

– Как ты вел себя, невежа! Твоя госпожа избавляет тебя от наказания, дарит тебе свободу, а ты стоишь столбом и молчишь, как безъязыкий варвар! Или ты не понял, что свободен теперь?

– Понял, – отозвался Валерий. – Понял, – повторил он так же бесчувственно, – что я, в отличие от вас всех, действительно свободен, потому что здешние законы не знают, что такое отпущенник. Да, я теперь полноправный и свободный человек. Настолько полноправный, насколько им может быть чужеземец. А благодарность моя юной госпоже Лиине не нужна. Как и я сам.

– Но есть же старшая Лиина!

– Она отдала меня дочери и уже в силу этого никогда не вмешается в ее поступки. Единственный, кому нужна моя благодарность, – наш щедрый хозяин, царь Эвхинор, но его мне благодарить не за что.

– Ты рассуждаешь, как безумный.

– Ну и оставьте меня. Не мешайте мне думать.

– Думать? – Октавиан с досадой отвернулся.

– Думать? О чем? – Германик тряхнул его. – Все это шутки судьбы.

– Я думаю не о судьбе. Судьбу свою я теперь знаю. Я думаю о Лиине и Авесе. Не убеги я тогда, он бы меня обязательно прирезал, а не пообещай Лиина казнить меня, у меня не хватило бы решимости бежать.

– Чего? У тебя на самом деле с головой не в порядке?

– Нет, Германик, с головой все в порядке. Плохо с моими соплеменниками. Эй! – окликнул он проходящего мимо слугу с кувшином и подставляя чашу. – Вина!

– Ты хоть водой его разбавь!

Но Валерий на добрый совет Германика только огрызнулся:

– Отстань.

После третьей чаши он, казалось, захмелел, на лице его опять появилась улыбка, но молчал юноша недолго и скоро начал задирать соседа:

– Скажи, Германик, что ты будешь делать, если кто-нибудь пожелает, чтобы ты сейчас бился насмерть с Рубелием?

Германик встрепенулся, спросил, подозрительно глядя на Валерия:

– Кто пожелает?

– Ну, мало ли кто? Зефар, например, или Овазий.

– Ты пьян!

– Немного. Ну, так что ты будешь делать?

– Гальба!

– Я сказал что-то недостаточно пристойное, благородный Гай Лициний Октавиан? Но я только спросил. Посмотрите, греки опять пытаются подойти к старшей Лиине. Все-таки такая настойчивость на пиру – крайняя невоздержанность. Я слышал, будто Хрис умолял госпожу продать ему кого-то из знатных пленников…

– И что она?

– Прогнала. Пока. Пир ведь. Хрис обещал заплатить любую цену. Он этого пленника собирается за ноги подвесить и кожу заживо содрать.

Октавиан посмотрел Валерию в глаза – они были абсолютно трезвые.

– Валерий. Пойми, мы не могли поступить иначе. Они все равно взяли бы тебя по праву силы.

– Выставить меня за дверь, сговориться с Авесом… Отрубить голову безоружному посланцу – храбрости хватило, а на стене драться…

– Ты забыл, кто я! И кто ты! Не забывайся, Валерий Цириний Гальба!

Но юноша ничего не желал ни слушать, ни слышать. Он вскочил, и Рубелию с Германиком едва удалось удержать его за столом.

– Римлянина опьянила милость прекрасной Лиины или он выпил слишком много вина?

Стряхнув с плеч руки соплеменников, Валерий встал:

– Нет, Авес. Я достаточно трезв, чтобы положить тебя на лопатки. Так не развлечь ли нам благородного Эвхинора и его гостей честной борьбой? Или ты так же слаб в ней, как в латинских стихах?