Братья Sisters - Патрик де Витт

Конюх встретил меня у калитки денника.

— Как он? — спросил я.

— Спал хорошо. Как себя в пути покажет, не знаю, но держится лучше, чем я ожидал. — Тут он вручил мне бутыль со спиртом и напомнил: — Дважды в день: с утра и вечером, пока спиртяга не закончится. Привязываешь коня к чему-нибудь да покрепче, капаешь из бутылки в глаз, берешь ноги в руки и отбегаешь подальше.

— Вы уже промывали ему глаз?

— Нет, и не собирался. Вчера я просто показал, как это делается. Дальше ты заботишься о коне.

Желая поскорее покончить с утренней процедурой, я откупорил бутылку и шагнул было к Жбану, однако конюх остановил меня.

— Давай ты его на улицу сначала выведешь. Я только что одну дыру заделал, не хватало мне получить и вторую.

Старичок указал на жалкую заплату из обломанных досок на стене.

Я вывел Жбана на улицу и привязал его к коновязи. Веко у него запало, а по краям пустой глазницы застыла корка крови с гноем. Влив под нее прилично спирта, я поспешил отойти подальше.

— Ииии-ги-ги! — пронзительно заржал мой конь. Он принялся брыкаться, ссаться и сраться одновременно.

— Прости, — сказал я. — Прости меня, Жбан. Прости, прости.

Когда наконец Жбан присмирел, я забрал из конюшни седло. Тут уже и Чарли вывел Шустрика.

— Готов? — спросил он.

Молча я забрался на Жбана. Спина его прогнулась еще больше, исхудавшие от усталости ноги с трудом держали вес. Голову Жбан то и дело выворачивал влево: сбитый с толку, он как-то пытался разглядеть правым глазом, что творится на слепой стороне. Я вывел его на дорогу и заставил дважды пройти по небольшому кругу.

— Жбан справляется, — заметил я.

— Рановато ему в путь, — возразил Чарли. — Сам видишь: коню отдых нужен.

Я натянул поводья, и Жбан остановился.

— Только не надо ля-ля, будто тебя заботит его здоровье.

— Плевать мне на лошадь. Я за дело боюсь.

— А! Ну конечно! Дело! И как я мог забыть о нем?! Работа же превыше всего! Давай поговорим еще о ней! До смерти могу трепаться о деле, никогда не устану!

У меня дрожали губы. Этим утром, донельзя уязвленный, раненный в самое сердце, я сорвался. Смотрел на Чарли, на то, как он восседает на добром коне. А ведь братец никогда не любил меня так, как любил его я. На старшего брата я всегда смотрел с обожанием.

Я накричал на братца, да так громко, что прохожие останавливались и, перешептываясь, недоуменно поглядывали на меня.

— Работа! Ну конечно! Работа! Как я сразу не понял! Ты о ней говоришь!

Взгляд Чарли преисполнился отвращения, и тут же меня охватил жгучий, как лихорадка, стыд. Не говоря ни слова, Чарли развернул коня и сквозь толпу поехал прочь. Когда он исчез за крытой повозкой, я направил было Жбана вслед за ним, однако животное продолжало выгибать шею, и пришлось ударить его в бока пятками. Только тогда оно перестало шагать боком.

Боль заставила коня скакать прямо, но дыхание его было прерывистым, нездоровым. Горе мне, горе. Бросить бы все: и Жбана, и дело, и Чарли, вернуться на справной лошади за золотом в подвале Мейфилда и начать новую жизнь с бухгалтершей или без нее, отличную от той, что веду я сейчас. Обрести мир и покой, когда все просто и понятно. Такая у меня заветная мечта… А я и пальцем не пошевелю, дабы осуществить ее.

Жбан, хрипя, так и несся вперед, пока мы не нагнали Чарли на берегу. Поравнявшись с братцем, я вместе с ним направился к паромному причалу. На пути нам попалась туша лошади — той, которая погибла, вытаскивая пароход на берег. Кто-то успел содрать с нее порядочный кусок шкуры. Мясо — то немногое, что осталось — почти расклевали вороны да чайки. Ветер засыпал песком посеревшую клейкую плоть, облепленную мухами. Я чуял: надо мной стоит дух Сан-Франциско и смотрит, но обернуться я не посмел. Город пришелся мне не по вкусу.