Зона сна - Олег Горяйнов

– Да. Да, профессор. Я ведь шёл сюда не только чтобы забрать книги, бритву и рубашки. Мне, вот именно, надо обсудить с вами некоторые мои дальнейшие планы.

– Обсудим. Хотите клешню?

– Давайте. Я договорился с отцом Паисием и Сан Санычем Румынским, что буду участвовать во всём процессе реставрации росписей. А это, Игорь Викентьевич, работы как минимум до конца октября. Мне бы надо получить освобождение от занятий на этот срок.

– Ну-у, милый мой… Это не ко мне вопрос. Это к директору.

– Оставьте, вы человек в училище не последний. Замолвите словечко… Так, мол, и так, практикант Гроховецкий показал себя хорошо… Ведь это правда? А я, со своей стороны, отмечу, как много вы со мной всё это время занимались… А?

– А-а!.. Тэк-с… Ну а ваш… отчим… что скажет?

– Что надо, то и скажет. За это не волнуйтесь.

– Тогда-а… Тогда я могу замолвить словечко. Давайте, по окончании практики, вернёмся в Москву и всё утрясём.

На том они и поладили. Сложили остатки трапезы в сумку и направились в село. А навстречу им шла компания мальчишек во главе с Дорофеем, а следом – стайка девочек; рабочий день на сегодня закончился, шли купаться.

– Где Маргарита Петровна? – спросил у них Жилинский.

– Она с Анжелкой пошла насчёт ужина узнавать, – бодро ответила Катенька Шереметева.

– Пойду-ка и я узнаю, что там, – сказал профессор. – А вы, Станислав Фёдорович, куда сейчас? Обратно в Плосково?

Стас, приметив, что Алёна, увидев его, отстала от группы и, спрятавшись за невысоким кустом, смотрит на него, ответил:

– Да, в Плосково, но у меня ещё здесь дела. А вы идите, Игорь Викентьевич, идите.

Профессор, от взгляда которого тоже не укрылись манёвры, совершаемые Алёной, только руками развёл:

– Ну, Станислав, у вас и хватка… Смотрите сами; вы знаете что делаете.

И ушёл, забрав у Стаса сумку.

Позже выяснилось, что манёвры Алёны заметил не только он.

…Они довольно долго молча шли опушкой леса, огибая село. Стас обозревал окрестные пейзажи; у него это теперь вошло в привычку: он подмечал изменения. Он знал уже, что река здесь менее полноводна, чем была раньше, что реже стали леса, изменился даже климат. Алёна смотрела в землю, будто боялась встретиться с ним глазами.

– А знаешь, – сказала она наконец, – Витька Тетерин мне цветы подарил… Просто сунул и убежал…

Стас улыбнулся:

– Это хорошо.

– Что? Что убежал, хорошо? – с интонацией игры, как, бывало, они прежде играли, перекидываясь словами, но и с некоторой нервозностью спросила она и быстро, искоса глянула на него.

– Хорошо, что подарил! Взрослеет парень. Ты ведь, скажу прямо, симпатичная девчонка. Чего он раньше-то думал?

– Нет, я ничего не понимаю! Ведь мы же с тобой… дружили? Разве не так?

– Надеюсь, мы и сейчас друзья. Или ты меня ни с того ни с сего во враги записала?

– Теперь всё не так. Ты другой, ты, вот в чём дело! Это из-за неё?

– Из-за… А! Нет.

Как же ей объяснить? – думал Стас. Самому-то не всё понятно. Придётся формулировать на ходу. Задачка…

– Вот, знал я одну девочку… – медленно начал он. – Звали её Даша. И жила она в деревне… – Он чуть было не сказал – в Плоскове, но быстро спохватился: – Которая не важно, как называлась.

– Ты был в неё влюблён?

– Н-ну, как сказать… Я её любил, это правда, но не так, как ты думаешь. По-родственному. Я её, в общем, воспитывал.

– Хе-хе… Стасик-воспитатель…

– А вот зря смеёшься. У меня неплохо получалось. Она была при мне с самого своего рождения, но, с твоего позволения, её детские годы я пропущу. А вот когда она немножечко повзрослела, то затеяла влюбляться в деревенских мальчишек. И сумела поперевлюбляться во всех по очереди!

– Ну да? – скептически бросила Алёна.

– Точно говорю. Во всех. Впрочем, их там было не очень много… Около десятка. Я сначала переживал, как же так? Это же, наверное, ненормально? А потом понял: она изучает мужчин!

Алёна пожала плечами:

– Подумаешь…

– Наверное, и у мальчиков так бывает. Но мальчика у меня не было, а Даша была. Итак, на первом этапе она их изучала. Потом начался второй этап: она стала их воспитывать, подгоняя под свои представления о прекрасном. Неправильно сидишь, не то говоришь. Кто не соглашался, те переставали её интересовать. Я слышал её разговор с этим… как его звали-то… мордастый такой, внук Деляги… А, не важно. Отчего, говорит, у тебя такое глупое лицо? Надо, говорит, рот закрывать.

Алёна опять пожала плечами:

– Конечно, надо. А зачем ты мне это рассказываешь?

– Зачем?.. Как же это называется-то… Психология. Интересно же! Ведь её-то саму закрывать рот учил я сам. Мальчики и девочки сильно отличаются. Мне кажется – или это не так? – что сама для себя любая девочка – вершина творения. Глянешь вокруг, этих «вершин» вокруг бегает без счёта. Но между собою они, соперничая, не выстраивают иерархии! А мужчины выстраивают. Воевода, старшина десятских, десятский, гриден, русин…

– Стас, мне только лекций не хватало! Папа меня ими уже во как умучил, теперь ты будешь, да? Скажи лучше, почему ты меня бросил. Меня все девчонки жалеют, говорят, что ты подлец.

– Я – подлец?!

– Конечно. Сбежал к этой… mistress. Два года овечкой прикидывался! Я там, у беседки, поняла, какая ты овечка. Волчище. Это она тебя научила так целоваться?

– Нет.

– Нет?! Как нет? Ещё и другие были? Когда?

– Что-то нас не в ту сторону понесло…

– Ага! Даша! Вот зачем ты про неё рассказываешь.

– Господи, Даша-то тут при чём?

– А если ни при чём, зачем ты так подробно…

– Да она замуж вышла давным-давно!

– Я ничего не понимаю.

– Леночка, ты бы удивилась, если бы знала, как хорошо я к тебе отношусь. Давай так и оставим. Зачем нам ссориться?

– Вот! Ты даже зовёшь меня теперь иначе. Раньше я для тебя была Алёнушкой, а теперь всё «Леночка, Леночка». Ты – это не ты.

Как быть? Стас не мог пересказать ей свой сон, хотя бы потому, что это был не совсем сон. Она бы не поверила; и потом, какая ей будет радость от того, что жену, с которой прожил семнадцать лет, он назвал её именем? И обижать её прямым заявлением, что никакой «любви» между ними не будет, он тоже не хотел, тем более что относился к ней… ну, как к дочери, что ли, или младшей сестре. Этого она вообще не поймёт, да ещё и оскорбится. Что делать?!

– Алёна, – пересилив себя, назвал он её, как прежде. – Поверь мне, последней любви не бывает. Она всегда, самое меньшее, предпоследняя. И это дарит нам всем надежду.