Серебряный каньон - Луис Ламур

— Попытайтесь дознаться сами. Может быть, кто-то захочет убить вас, чтобы Руд остался один.

Нельзя сказать, чтобы он мне не верил — я видел это и не мог не удивиться. Или он знал что-то неизвестное мне? А может, что-то успело произойти с тех пор, как я послал ему предостережение?

На ступеньках я остановился и оглянулся.

— Та же особа приберегает меня на десерт. Лично для себя.

Он все еще стоял и задумчиво курил, когда я постучал в дверь, и голос, ответивший мне, заставил мое сердце учащенно биться. Он всегда действовал на меня таким образом, этот голос, который, сколько ни слушай, никогда не надоест.

Мойра стояла перед зеркалом. Когда я вошел, мое отражение появилось рядом с ее собственным. Так мы и стояли, глядя на себя: высокий загорелый молодой человек, широкоплечий, в темно-синей рубашке, из-под которой виднелся черный шелковый шейный платок, в черных джинсах и с двумя подхваченными внизу сыромятными ремешками кобурами, из которых торчали рукоятки револьверов, вырезанные из каштана; и девушка в платье цвета морской волны, тонком, летнем, с прекрасной шеей, точеными плечами и с губами…

— Мэтт! Вы не должны были приходить! Отец будет…

— Когда-нибудь ему придется примириться. Так почему не теперь?..

— Это безрассудство!

Однако по глазам не было видно, что она считает мое поведение таким уж безрассудным. Но именно сейчас, когда она выглядела такой привлекательной и была окружена атмосферой роскоши и уюта, все это могло показаться безрассудством даже мне самому.

— Вы бы лучше начинали покупать приданое, Мойра. Первые год-другой я не смогу зарабатывать много…

Девушка с беспокойством взглянула на меня.

— Вам лучше уехать, Мэтт. Я жду Моргана…

Я взял ее за руки.

— Не беспокойтесь, Мойра. Я обещал Кеневейлу, что никаких скандалов не будет — и не допущу их.

Это не слишком убедило ее, и девушка пыталась спорить однако я мог думать лишь о том, как она прекрасна. Взволнованная и рассерженная, с гордой осанкой и стройной обнаженной шеей, Мойра могла заставить забиться сердце любого мужчины.

Однако мысль о появлении Моргана Парка действительно пугала ее.

— Мэтт! Вы даже не слушаете меня! И не смотрите на меня так!

— А как еще должен мужчина смотреть на женщину?

После этих слов она примолкла и повела меня в глубь дома. Столовая была уютной — не в витиеватом, излишне декоративном стиле Восточного побережья, а в простой манере, порожденной духом границы. Руд Макларен явно любил комфорт, а его дочь умела красиво обставить дом даже в этих диких краях.

— Как вы себя чувствуете, Мэтт? Я имею в виду раны. С вами все в порядке?

— Еще нет… Но много лучше.

Мы сели; впервые она казалась чуть-чуть смущенной и избегала встречаться со мной глазами.

— Откуда вы приехали сюда, Мэтт? Кеневейл говорил, что однажды вы были маршалом в Мобити.

— Очень недолго.

И я рассказал ей об этом — а потом как-то само собой вышло, что и обо всем остальном. О долгих ночах в седле, о перегонах стад, о бизонах, о пограничных кантинах[4], о днях, проведенных в Соноре, где я работал ковбоем на мексиканской гасиенде[5], о поисках золота в Калифорнии и встречающихся там развалинах старых католических миссий и еще обо многом другом.

Мы как-то совсем забыли, где находимся, и я рассказывал о беспрестанных ветрах в необозримом океане прерий, раскинувшихся к востоку от Скалистых гор; о длинных волнах, которые гонит этот ветер по высокой, по пояс, траве; о пронзительных воплях атакующих команчей… И о ночах, проведенных под звездами, — одиноких ночах, когда я подолгу лежал без сна, томясь в темноте по кому-нибудь, кого мог бы любить, кому принадлежал бы без остатка и кто так же полностью принадлежал бы мне.

Так всегда и должны встречаться мужчина и женщина — чтобы время и окружающий мир отступали в сторону, оставляя лишь слияние душ и руки, соединенные в тишине.

А потом со двора донесся стук копыт — копыт двух лошадей.

Две лошади. И два всадника.