Графиня де Монсоро - Александр Дюма

– Государь, – ответил тот, после зрелого размышления, – либо монсеньор герцог Анжуйский направил к вам посла, либо он его к вам не направил.

– Клянусь богом, – сказал король, – стоило тебе сидеть подперев щеку кулаком, чтобы придумать эту прекрасную дилемму.

– Терпение, терпение, как говорит на языке мэтра Макиавелли ваша августейшая матушка, да хранит ее бог! Терпение.

– Ты видишь, оно у меня есть, – сказал король, – раз я тебя слушаю.

– Если он направил к вам посла, значит, он считает, что может так поступить. Если он считает, что может так поступить, а он – воплощенная осторожность, значит, он чувствует себя сильным. Если он чувствует себя сильным, надо его опасаться. Отнесемся с уважением к сильным. Обманем их, но не будем играть с ними. Примем их посла и заверим его, что мы ему рады до смерти. Это ни к чему не обязывает. Вы помните, как ваш брат поцеловал славного адмирала Колиньи, когда тот явился в качестве посла от гугенотов? Гугеноты тоже считали себя силой.

– Значит, ты одобряешь политику моего брата Карла Девятого?

– Отнюдь, поймите меня правильно, я привожу пример и добавляю: если позже мы найдем способ, не способ наказать беднягу герольда, гонца, слугу или посла, а способ схватить за шиворот господина, вдохновителя, главу – великого и достославного принца, монсеньора герцога Анжуйского, настоящего и единственного виновника, разумеется, вместе с тройкой Гизов, и заточить его в крепость более надежную, чем Лувр, о, государь, давайте это сделаем.

– Вступление недурное, – сказал Генрих III.

– Чума на твою голову, а у тебя неплохой вкус, сын мой, – ответил Шико. – Так я продолжаю.

– Валяй!

– Но если он не направил к тебе посла, зачем ты разрешаешь мекать своим друзьям?

– Мекать?!

– Ты прекрасно понимаешь. Я сказал бы «рычать», если бы существовала хоть малейшая возможность принять их за львов. Я говорю «мекать»… потому что… Послушай, Генрих, ведь действительно, просто тошно глядеть, как эти молодцы, бородатые, что обезьяны из твоего зверинца, словно маленькие, занимаются игрой в привидения и стараются напугать людей криком: «У-у! У-у-у!» А то ли еще будет, если герцог Анжуйский никого к тебе не послал! Они вообразят, что это из-за них, и станут считать себя важными птицами.

– Шико, ты забываешь, что люди, о которых ты говоришь, мои друзья, мои единственные друзья.

– Хочешь проиграть мне тысячу экю, о мой король? – сказал Шико.

– Ну!

– Ты поставишь на то, что эти люди сохранят тебе верность при любом испытании, а я – на то, что трое из четырех будут принадлежать мне душой и телом уже к завтрашнему вечеру.

Уверенность, с которой говорил Шико, заставила короля, в свою очередь, задуматься. Он ничего не ответил.

– Ага, – сказал Шико, – теперь и ты призадумался, теперь и ты подпер кулачком свою прелестную щечку. А ты башковитее, чем я думал, сын мой, вот ты уже и почуял, где правда.

– Ну так что же ты мне советуешь?

– Мой король, я советую тебе ждать. В этом слове заключена половина мудрости царя Соломона.[157] Если к тебе прибудет посол, делай приятное лицо, если никто не прибудет, делай что хочешь, но, во всяком случае, будь признателен за это своему брату, которого не стоит, поверь мне, приносить в жертву твоим бездельникам. Какого черта! Он большой мерзавец, я знаю, но он Валуа. Убей его, если тебе это нужно, но, ради чести имени, не позорь его, с этим он и сам вполне успешно справляется.

– Ты прав, Шико.

– Вот еще один урок, которым ты мне обязан. Счастье твое, что мы не считаем. А теперь отпусти меня спать. Генрих. Восемь дней тому назад я был вынужден спаивать одного монаха, а когда мне приходится заниматься такими упражнениями, я потом целую неделю пьян.

– Монаха? Не тот ли это достойный брат из монастыря Святой Женевьевы, о котором ты мне уже говорил?

– Тот самый. Ты еще ему аббатство пообещал.

– Я?

– Разрази господь! Это самое малое, что ты можешь для него сделать после того, что он сделал для тебя.

– Значит, он все еще предан мне?

– Он тебя обожает. Кстати, сын мой…

– Что?

– Через три недели Праздник святых даров.

– Ну и что?

– Я надеюсь, ты удивишь нас какой-нибудь хорошенькой небольшой процессией.

– Я всехристианнейший король, и мой долг подавать народу пример благочестия.

– И ты, как всегда, сделаешь остановки в четырех больших монастырях Парижа?

– Как всегда.

– Аббатство Святой Женевьевы входит в их число, правда?

– Разумеется, я рассчитываю посетить его вторым.

– Добро.

– А почему ты спрашиваешь об этом?

– Просто так. Я, как тебе известно, любопытен. Теперь я знаю все, что хотел знать. Спокойной ночи, Генрих.

В эту минуту, когда Шико уже расположился соснуть, в Лувре поднялось страшное волнение.

– Что там за шум? – спросил король.

– Нет, решительно, Генрих, мне не суждено поспать!

– Ну так что же там?

– Сын мой, сними мне комнату в городе, или я покидаю свою службу. Слово чести, жить в Лувре становится невозможно.

В это время вошел капитан гвардии. Вид у него был очень растерянный.

– В чем дело? – спросил король.

– Государь, – ответил капитан, – к Лувру приближается посол монсеньора герцога Анжуйского.

– Он со свитой? – спросил король.

– Нет, один.

– Тогда ему надо оказать вдвойне хороший прием, Генрих, потому что он храбрец.

– Хорошо, – сказал король, пытаясь принять спокойный вид, хотя мертвенная бледность лица выдавала его. – Хорошо, пусть весь мой двор соберется в большой зале, а меня пусть оденут в черное: когда имеешь несчастье разговаривать со своим братом через посла, надо иметь похоронный вид.