Тираны России и СССР - Эдвард Радзинский

Жестокие поражения продолжались. В мае — июне русская армия оставила Галицию, Польшу, часть Прибалтики. В июне сдана древняя столица Галиции — Львов. В тамошнем дворце австрийских Габсбургов теперь хозяйничали немцы.

«12 июня… Теперь Вильгельм, наверное, спит в постели старого Франца Иосифа (австрийского императора. — Э. Р.), которую ты занимал одну ночь. Мне это неприятно, унизительно, но… можно перенести. Надеюсь повидать Нашего Друга на минуту у Ани… Это меня ободрит…» — писала Аликс.

Поражения заставили Верховного активно заняться нашим любимым делом — искать виновных за неудачи. Лучшей кандидатурой для расправы оставался военный министр Сухомлинов. Его не любил не только великий князь, но и Дума — за преданность «царям». И на него не просто возложили ответственность за нехватку пушек, снарядов, патронов и обмундирования. Старого министра «включили» в кампанию по охоте за шпионами.

Сначала по сомнительному доносу был обвинен в шпионаже и казнен полковник Мясоедов, один из руководителей военной контрразведки, близкий к Сухомлинову. Тень пала и на министра…

Андроников с Червинской заспешили по салонам. «Я был уверен, что Сухомлинов окружен целым рядом шпионов», — объяснял потом князь в Чрезвычайной комиссии. Эти слова повторялись и думской оппозицией, и великими князьями. Андроников использовал и Распутина — мужик поддержал всеобщий хор и бросил свой камень в министра. В этом его поощрял Манасевич: в кои-то веки Распутин мог быть вместе со всеми… И царь уступил требованиям Верховного — в июне министр был отстранен от должности, арестован и отправлен в крепость.

Распутин так и не понял до конца, что произошло. Верный Сухомлинов, обвиненный в государственной измене, был первой большой жертвой царя общественному мнению и Верховному главнокомандующему. И за ней непременно должны были последовать новые…

Но царица поняла. 25 июня она писала Ники: «Теперь другие могут подумать, что общественное мнение — достаточная причина, чтобы удалить Нашего Друга…»

Печальная обстановка на фронте требовала решений, которые объединили бы общество. Об этом Верховный постоянно говорил с царем и в конце концов уговорил его назначить новых министров, которых поддержала бы Дума. «Грозный дядя» объяснял племяннику, что «человек с немецкой фамилией Саблер не может быть обер-прокурором Святейшего Синода в дни народной ненависти к немцам! К тому же его ненавидит Дума…»

Николай знал, что Дума ненавидит Саблера за его лояльность к «Нашему Другу», но понимал, что в остальном Верховный прав. В обер-прокуроры было решено поставить Самарина — предводителя дворянства патриархальной Москвы. Согласился царь и на перемены в министерстве внутренних дел: убрать лояльного к Распутину Маклакова, а министром назначить либерала князя Щербатова из знаменитого дворянского рода — его уважали и оппозиция, и двор. На пост военного министра планировалась кандидатура генерала Алексея Поливанова, близкого когда-то к Гучкову (а теперь и к Верховному).

Но когда будущие министры были вызваны в Ставку, они единодушно заявили, что не смогут плодотворно работать, если в Петрограде будет находиться Григорий Распутин!

Из показаний Р. Моллова: «Когда мне предложили занять должность товарища министра внутренних дел, я тотчас спросил князя Щербатова: „Как обстоит дело с Распутиным?“… Щербатов меня успокоил, сказав, что, когда он принимал должность министра внутренних дел, то государь дал ему и новому обер-прокурору Самарину слово, что Распутин из Сибири никогда не вернется».

Из показаний Яцкевича: «Самарин… поставил условие: устранение всех посторонних влияний из церковной жизни. Государь дал любезный… и уклончивый ответ».

Да, воспитанный монарх был с ними любезен. Всего лишь… Князь Щербатов попросту выдал желаемое за действительность — цари обещаний подданным не дают. Николай решил лишь повторить уже испытанный прием — на время отправить мужика на родину.