Саша Чекалин - Василий Иванович Смирнов

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

— Тебе не холодно? — отец заботливо прикрывает Сашу своим полушубком. Неспокойно на сердце у Павла Николаевича.

Близко над собой Саша видит озабоченное, заросшее черной бородой лицо отца; в глазах у него, наверно от дыма, мерцают слезинки.

Бодро, мужественно звучит песня партизан, призывая к борьбе:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идет война народная,

 Священная война…

Слышно, как наверху, над крышей, сердито завывает ветер, скрипят деревья…

«Может быть, Мите удалось бежать и он теперь на пути в лагерь», — с надеждой думает Саша.

Не знает Саша, что Митя в это время стоит на допросе перед офицером комендатуры. Думает Саша, что теперь делают его друзья в городе. Не знает, что его дружки, притаившись у забора, выводят мелом на мерзлых досках: «Долой фашистов! Да здравствует Москва!»

А Наташа? Наверно, ждет: он обещал снова встретиться с ней. Не знает Саша, что в это время Наташа настойчиво выпытывает у своего дяди полицая Ковалева про арестованного Клевцова.

Саша засыпает, но спит тревожно, беспокойно.

Темно в землянке, только под потолком еле заметно чадит желтоватый огонек лампочки. Саша, проснувшись, выглядывает с нар. У печки, помешивая кочергой дрова, сидит Люба. На плечах у нее накинут черный платок, густые рассыпанные волосы отсвечивают золотом.

Она тихо, вполголоса напевает про себя, чтобы не уснуть:

Уходили, расставаясь,

Покидая тихий край…

Саша замечает, что слезы текут у нее по щекам. Люба их не вытирает.

«Это она о Мите…» — с тоской думает Саша.

Услышав, что Саша зашевелился, Люба, не поворачивая головы, спрашивает:

— Проснулся?

— Люба, наши ушли?

— Ушли.

— Как я проспал! — удивляется Саша. — Ты о чем плачешь-то? Думаешь, Митяй не вернется?

— Ничего я не думаю… — Люба незаметно вытерла слезы, подошла к Саше, присела рядом. Они долго молчат.

Люба снова тихо затянула:

Ты мне что-нибудь, родная,

На прощанье пожелай…

— Не понимаю, — удивляется Саша, — то плачешь, то песни поешь. Неужели тебе весело?

— Я всегда такая. Весело мне — я пою, грустно — тоже пою…

Она приложила руку к Сашиному лбу.

— Опять весь горишь… — Люба горестно покачала головой. — Ой, Шурик, Шурик! Партизан ты мой удалой… Сердце мое изболелось глядеть на тебя.

— Тоже… сердце у ней изболелось… — сердится Саша. — А ты не гляди.

— Как же не глядеть-то?.. Позеленел, как капустный лист. Хочешь покушать картошечки? Хочешь, чайку вскипячу?

— Ничего я не хочу. Вот холодного выпил бы… — Саша приподнимается на нарах, пьет из кружки и морщится: — Вода-то какая невкусная — теплая.

Люба наклонилась над печкой, подбросила дров в огонь и снова подошла к Саше, видя, как он потянулся с нар, взял винтовку, подержал ее и снова поставил на место.

— Чистить опять, что ли, хочешь?

Саша смущенно улыбнулся.

— Приснилось, что фашисты окружили, а винтовки нет. Я туда-сюда — нет винтовки. И проснулся. А тебе, Люба, что-нибудь снится?

— Всякая чепуха в голову лезет, — пренебрежительно махнула рукой Люба. — Особенно если задумаешься, помечтаешь о чем-нибудь.

— А ты любишь мечтать?

— Конечно люблю.

— Я тоже раньше мечтал, — оживляется Саша. — Хотел путешествовать. Уехать на север, в глухую-преглухую тайгу и там охотой заняться. Или у Северного полюса на льдине дрейфовать… Помню, у дедушки старые часы починил, бой у них наладил — прозвали тогда дома меня инженером… Потом захотелось мне знаменитым человеком в районе стать. Вырастить картошку или овес такой, чтоб равного в округе не было… — Саша приподнялся на нарах. — А когда с отцом на охоту или на рыбалку пойду, все на свете позабуду. Знаешь, как хорошо, когда утром солнышко всходит! Трава вся росой покрыта, как серебром… А рыба в реке играет…

Но Люба, очевидно, думает о чем-то своем, не слушает. Она снова подошла к печке, сняла чугунок с картошкой.

— Ну и картошечка, разварная — как мак! Не хочешь?

Видя, что Саша молчит, погруженный в свои воспоминания, Люба спрашивает:

— Шурик, что ты больше всего на свете любишь?

— Я все люблю, — уклончиво отвечает Саша.

Люба задорно улыбается, ей хочется развеселить Сашу.

— И девушек любишь? — лукаво спрашивает она, прищурив глаза. — Ну, чего отворачиваешься?

— Ничего я не отворачиваюсь, — хмурится он. — Ты все выдумываешь…

Люба встала, потянулась, машинально заглянула в тусклый осколок зеркала, воткнутого между еловыми сучками стропил на потолке. Отблески пламени осветили ее раскрасневшееся лицо, большие серые глаза, чуть вздернутый нос с черной родинкой, пухлые, яркие губы.

«Сказать ей разве про разговор с Митяем? — подумал Саша. — Как он тогда допытывался!» — кольнуло воспоминание о друге. Саша только тяжело вздохнул.

— Дай мне картошечки, — просит Саша, соблазненный запахом горячей картошки.

Люба, обжигая руки, кладет Саше на блюдечко несколько картофелин.

— Много наложила — не одолеть, — Саша с сомнением качает головой.

Едва притронувшись, он отодвигает блюдечко, морщится.

— Убери, не хочу, — говорит он, завертываясь в одеяло.

Подойдя к печке, Люба подбрасывает в огонь наколотые еловые чурки. Дрова, шипя и потрескивая, разгораются. В землянке становится светлее.

Саша снял со стены висевший на сучке компас, задумчиво повертел его в руках. Этот компас подарила ему Наташа.

— А что, Люба, серьезно мне дали задание идти в Песковатское? — снова спросил он, вспомнив распоряжение Тимофеева.

— Конечно, серьезно. А ты что думаешь? — отрывисто говорит Люба, продолжая чистить картошку.

Саша представляет себе, как он придет к дедушке. Бабушка жарко-прежарко истопит печь, дедушка принесет к чаю медку. Какое блаженство теперь полежать на горячей печке, когда со всех сторон струится тепло…

Люба с кочергой в руках сидит у огня и протяжно напевает:

Орленок, орленок, взлети выше солнца

И степи с высот огляди!..

— У нас в деревне у ребят игра была в «гражданскую войну», — тихо говорит Саша. — Помню, если запоют «Орленка» — значит, меня на улицу вызывают. Мой пароль был. Люблю я эту песню.

Люба задумывается. Налив в жестяной чайник воды, она ставит его на печку, продолжая напевать:

Орленок, орленок, блесни опереньем,

Собою затми белый свет.

Не хочется думать о смерти, поверь мне,

В шестнадцать мальчишеских лет…

Она не замечает, как Саша вдруг изменился в лице, вспомнив про Митю. Его товарищ в руках фашистов, ждет помощи, а Саша здесь, в землянке… и ничего не может сделать для него.

Уткнувшись лицом в подушку, Саша лежит неподвижно и не слышит,