Саша Чекалин - Василий Иванович Смирнов

В избе пахло сыростью. Глухо отдавались шаги в пустых комнатах. Саша завесил половиками и разной ветошью окна и зажег маленькую коптилку — жестяную лампу без стекла.

По темным стенам сразу тревожно забегали тени. «А как же задание командира? — вспомнил Саша. — Мне же поручили следить за большаком…» Он убавил огонь в лампе-коптилке.

«Переночую, а там видно будет…» — подумал он и вспомнил любимую поговорку отца: «Утро вечера мудренее».

Ночью Саша затопил печку и присел на табуретке у шестка погреться. В избе становилось теплее и уютнее. С трудом дождавшись, когда прогорят дрова — так неудержимо клонило ко сну, — Саша забрался на печку. Положив возле себя гранаты, не раздеваясь, сняв только пальто и ботинки, Саша с головой влез под старое, такое знакомое и родное с детства лоскутное одеяло и мгновенно уснул.

Утром, когда еще не рассвело, Саша был уже на ногах. Чувствовал он себя гораздо лучше. Печка еще грела. Хорошо! Весь день Саша не выходил из дома. С чердака можно видеть все Песковатское и удобно, не выходя из дома, следить за большаком. Ни одна вражеская машина не могла проехать мимо незамеченной.

Под вечер он окликнул Серегу, проходившего мимо, и через него связался со своими дружками, ребятами из Песковатского. Те принесли ему молока, хлеба. Настроение у Саши стало лучше. Так появились добровольные помощники, зорко следившие за большаком.

На третий день Саша решил отправиться в город.

«Нужно увидеть ребят, Наташу, — думал он. — Может быть, они больше, чем партизаны, знают о Мите».

Недалеко от Песковатского Саша встретил на дороге человека в коротком, городского покроя пальто, в старой каракулевой шапке и серых валенках с калошами.

«Якшин! — узнал Саша. — К нам в село направляется, — мелькнула другая мысль, — зачем бы это?»

Сразу вспомнился разговор о Якшине с Наташей.

Скрываться Саша не стал — подняв воротник пальто, прошел мимо и только уже потом тревожно подумал: «Знает он, что я партизан, или нет?»

Саша не подозревал, что Якшин направлялся за сведениями для комендатуры к гитлеровскому ставленнику старосте Авдюхину.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Не случайно встреча с Якшиным так взволновала Сашу, хотя он и не мог дать себе ясного ответа. Раньше на Якшина в Лихвине никто не обращал внимания. Знали, что Якшин ни с кем не дружит, живет одиноко, бобылем, в своем доме в малонаселенном тупике, неподалеку от бань.

Но после того как Якшина несколько дней продержали в комендатуре, пошли о нем противоречивые слухи. Одни думали, что он фашистский холуй, другие — что связан с партизанами. Тем более что стал он общительным, заговаривал на улице с людьми и даже высказывался против нового порядка. С полицаями и теми, кто открыто перешел на сторону врага, Якшин держался осторожно, суховато и даже неприветливо, подчеркивая полное равнодушие к ним. Играл он роль независимого от нового порядка человека, себе на уме, догадывайся как хочешь. Можешь доверять или опасаться — твое дело. Заметно сторонился он и Чугрея, хотя раньше, бывало, охотно разговаривал с ним.

— Ну, как живем? — самодовольно спрашивал Чугрей, встречаясь с Якшиным.

— Живем, — сухо отвечал Якшпп, косясь на новый из дубленой черной овчины полушубок и котиковую шапку, полученные Чугреем в комендатуре. — А ты преуспеваешь? — он кивал головой на полушубок. — Смотри не ошибись. Придут прежние — отберут. Расплачиваться придется.

Чугрей беспечно махал рукой.

— Жди, когда рак свистнет. А пока мы хозяева… Чугрей гордился своим новым положением в городе. Даже разговор у него изменился — слова он стал произносить медленно, начальственным топом. Привычная поговорка «ваше здоровьице!», которую он раньше сыпал, как горох, теперь прорывалась у него только изредка.

В незыблемости нового порядка в городе он был твердо уверен, видя, как каждый день идут на восток все новые автомашины с войсками и движутся танки, артиллерия.

«Возврата к прежнему не будет», — думал он и самодовольно щурил глаза при встрече с жителями города. Оп достиг того, к чему стремился всю жизнь, — власти, стал видным человеком в городе. Население его побаивалось. Оп мог теперь распоряжаться судьбой каждого. И если бы не сын-комсомолец, портивший Чугрею репутацию у немцев, да не партизаны, действовавшие не только в районе, но и в городе, Чугрей был бы совершенно доволен своей судьбой.

Партизаны причиняли много хлопот полицаям. Они появлялись в городе каждый день и каждую ночь, портили связь, срывали плакаты и листовки, исписывали лозунгами стены домов. В комендатуре не подозревали, что этими делами занимаются ребята — школьники старших классов. Может быть, кое-кто из полицаев и догадывался, но им выгоднее было валить все на партизан.

Более смело и открыто действовали партизаны в районе, заставляя полицаев нервничать и с наступлением темноты прятаться по домам.

С сыном Чугрей никак не мог поладить. Егор явно, открыто презирал отца. Чугрей почти не встречался с ним. Потом Егор и совсем исчез из дому, хотя и находился в городе. Мать тоже не знала, где он, — очевидно, поселился у кого-то из своих друзей.

Ковалев, встречаясь с Якшиным, стал теперь более терпимо относиться к нему.

— Живые мощи на костылях! — крикливо по обыкновению приветствовал он Якшина. — Почему голову повесил?

Якшин презрительно смотрел на него и, пожевав блеклыми синеватыми губами, не спеша басовито отвечал:

— Здорово, сапожник. Не повесили еще тебя?

От таких слов Ковалева коробило, невольно мурашки пробегали по спине. Но он щурил глаза, лихо вскидывал голову и возражал:

— Я, мил-человек, при новой власти не сапожник, а блюститель порядка.

Якшин кривил губы.

— Плохо блюдешь, беспорядка больше, чем порядка…

Ковалев советовал:

— Шел бы ты к нам, сударь, в полицию, чего болтаешься?

Якшин хмурился, молчал. На этом обычно разговор обрывался. Каждый отправлялся по своим делам.

В полиции знали, что служит Якшин посредником между комендатурой и фашистскими ставленниками в селах, хотя и не очень доверяли ему. Но и полицейские знали не все, что поручили ему также следить и за полицаями, выявляя среди них малонадежных.

Якшин перестал быть домоседом, как раньше. Его видели в разных местах района. Иногда он и не полевал дома. Лицом Якшин тоже изменился, осунулся, взгляд его стал беспокойным. И походка, прежде солидная, уверенная, стала суетливой. Он заметно прихрамывал, хотя раньше хромота у него не замечалась.

Самый продолжительный разговор за все время знакомства у Якшина с Ковалевым произошел недалеко от города. Якшин медленно брел по тропинке, извивавшейся