Саша Чекалин - Василий Иванович Смирнов

После полудня из Песковатского возвратился Трушкин. В селе ему рассказали, что Сашу с отцом немцы повели под конвоем в город.

Теперь и Матюшкин забеспокоился.

— Так я и знал, — горестно качал он головой, подходя то к одному, то к другому. — Такого парня лишились!

Митя Клевцов снова обратился к Тимофееву с просьбой отпустить в город на разведку.

— Там у меня мать, братишка, сестра; они все могут узнать…

— Придется сходить, — заявил и Дубов, вопросительно посмотрев на Дмитрия Павловича. — Я сам с Митей пойду.

Клевцов благодарно взглянул на Дубова. Павел Сергеевич всегда откликался первым, если кому нужна была помощь.

Оба направились в землянку собираться в путь.

В этот момент девушки, готовившие в кустах обед, радостно закричали:

— Шура!.. Шурик идет!., — и, перепрыгивая через валежник, напрямик помчались к ручью.

Все, кто был в землянках, выскочили наружу. Саша как ни в чем не бывало шагал по тропинке, издали махая девушкам рукой.

Рядом с Сашей с трофейной винтовкой за плечами шел черноволосый человек лет сорока, в старом дубленом полушубке, чертами лица удивительно напоминавший Сашу. Он с любопытством глядел на выбежавших навстречу партизан.

— Мой отец, — представил Саша Павла Николаевича партизанам. — Вместе от немцев удрали.

Саша широко, во весь рот улыбался, показывая белые, ровные зубы. Прищуренные темные глаза у него радостно, возбужденно блестели.

Пока Саша докладывал командиру о том, что произошло с ним за последние дни, Павел Николаевич сидел вместе с Петровичем и Трушкиным на лужайке, курил и думал, как сразу неожиданно изменилась у него жизнь.

— Хорошо у вас. Хозяйственно устроились, — похвалил он партизан. Разглядывая лагерь, он видел, что место для землянок выбрано умело — сухое, малозаметное. Можно было бы забраться глубже в лес — там безопаснее, но зато дальше от шоссе и проселочных дорог, да и питьевая вода здесь под руками.

— Ну как, Павел Николаевич, обратно в Песковатское пойдешь? — спросил подошедший вместе с Сашей Тимофеев.

Саша тревожно посмотрел на отца.

— Нет! — покрутил головой Павел Николаевич. — Дорога мне теперь в Песковатское заказана. Останусь у вас, здесь… если разрешите, — тихо добавил он.

Тимофеев внимательно посмотрел на него и больше ничего не сказал.

Саша, несмотря на усталость и бессонные ночи, бодро ходил по лагерю широкой развалистой походкой, уже который раз кратко рассказывая всем, кто спрашивал, как они ушли с отцом от немцев. Получалось очень просто: захватили их немцы врасплох, посадили в амбар, потом повезли. Привели к избе. Тут они с отцом сумели убежать. Вот и все. Ничего особенного.

Особенно интересовала всех встреча Чекалиных с немцем в лесу.

— Ну, а немец так и не стрелял в вас? — недоумевал Митя.

— Не стрелял, — отвечал Саша, — посмотрел на нас, как-то сердито махнул рукой: вроде, мол, бегите! Ну, мы с отцом побежали в лес. Я уже докладывал Дмитрию Павловичу. Оп тоже удивился.

— Чудно! — говорили ребята. — Побольше бы таких немцев — и война бы скоро кончилась.

Издали Саша слышал, как Матюшкин говорил Ефиму Ильичу:

— Я знал: Сашка в огне не сгорит и в воде не утонет!

— А я хотела, Шурик, идти выручать тебя, — говорила Таня, протягивая ему веточку брусничника. — В древности такой обычай был, — объяснила она. — Победитель награждался лавровым венком. А у вас лавр не растет, только брусничник. — Она, улыбаясь, приладила ему в петельку пальто зеленую веточку.

Из землянки звучал голос Любы, доносилась ее звонкая песенка про «Катюшу».

— А вчера ведь Любаша не пела, — удивлялся Матюшкин. — И днем сегодня не пела. А теперь как соловей разливается.

Люба появилась со стороны кухни с засученными рукавами и в переднике, напевая про себя:

Утром синим, спозаранок,

Покидая край родной,

В бой уходят партизаны

По глухой тропе лесной…

— Смени пластинку, — добродушно посоветовал Митя, — уже слышали.

— А правда, ребята, голос у меня сильный, только необработанный? Как дядя Коля говорит — неотесанный.

— Правда! — с серьезным видом подтвердил Саша, сморщив лоб. — Истинная правда: неотесанный…

Люба не обижается.

— Зато я со смыслом пою. Мою песню понимать надо.

Саше захотелось поспорить.

— А что в ней понимать-то? Песню надо чувствовать.

Люба тут же пояснила:

— Жизнь нашу молодую, веселую гитлер нарушил. Вот я и пою, чтобы забыться. Только песней ее и скрасишь. — Посмотрев на Сашу, добавила: — Это только ты в песне ничего-ничегошеньки не понимаешь и даже не чувствуешь.

— Как сказать… — возразил Саша и продекламировал:

Только песне нужна красота,

Красоте же и песни не нужно…

— Знаешь, кто это сказал?

— Максим Горький, — вмешалась Таня. — Ну, еще что скажешь, Шурик?

Саша замолчал. Хотя он и много читал, но Таня — учительница, состязаться с ней трудно.

Сзади подошла Машенька, обняла Таню за плечи.

— Мировой обед сегодня, ребята, будет!

…Утром над лесом выглянуло солнышко, хотя и в сероватой дымке, но по-летнему теплое, ласковое.

Все вылезли из землянок. У каждого появились неотложные дела. Кто чинил сапоги, кто зашивал порвавшуюся одежду.

В стороне, где находились кухня и кладовка, струился сероватый дымок. Оттуда ветерок доносил приятный запах чего-то жареного, звонкие девичьи голоса и частую скороговорку Петровича.

Отряд готовился к новой, чрезвычайно сложной операции. Через своих людей Тимофеев узнал, что немцы в районе железнодорожной станции создали крупную базу горючего.

— Нас дожидается, — шутили партизаны.

С утра Тимофеев, Дубов и Костров ушли из лагеря неизвестно куда, никого из партизан не взяв с собой.

Еще потемну ушел и Павел Николаевич. Вместе с Петряевым он отправился рыть запасную землянку на сороковой квартал. Там имелось удобное для партизанского лагеря место, которое в свое время Тимофеев и Калашников, отметив на карте, оставили в резерве.

Выйдя из землянки, Саша погрелся на солнышке. Походив взад-вперед, он снова побывал в землянке, взял свою винтовку, пузырек с маслом и расположился на пригорке чистить затвор.

В черных брюках, в темно-серой гимнастерке с отложным воротником Саша был похож на ученика ремесленного училища. Увлеченный работой, он не заметил, как сзади кто-то подкрался. Холодные жестковатые ладони легли ему на глаза.

— Люба… — сразу догадался, — пусти…

— Ага, узнал! О чем задумался?

— Так, ни о чем.

Люба переоделась. Она стояла перед ним с засученными рукавами, в мужских брюках и узкой голубой курточке, испытующе поглядывая и чуть улыбаясь.

— А я знаю о чем. Зна-аю-у… — нараспев насмешливо протянула она. — Вижу, волнуешься.

— Выдумываешь все, — Саша недовольно поднял голову, смахивая со лба длинную прядь черных волос. — О чем