Ополченец - Василий Анатольевич Криптонов

свою первую тварь, — сказал охотник. — Поздравляю. — Он убрал меч в ножны и подошёл к распростёртой на земле туше волкодлака. — Я ведь сказал тебе заговаривать, а не заставлять кинуться! Не успел подойти вовремя. Но ты меня удивил. Ты напрямую обратился к силе, и она тебе откликнулась. Как себя чувствуешь?

Я прислушался к ощущениям.

— Как никогда лучше, — сказал чистую правду.

Казалось, я только-только хорошо размялся и готов к настоящему делу. Энергия внутри клокотала.

— Ты забрал родии твари. Теперь они — твои. Сейчас чувствуешь подъём, но скоро рухнешь. Родиям нужно время, чтобы усвоиться в первый раз. Интересный ты парень. Ох, не зря я откликнулся на зов судьбы.

— Что за родии? — У меня голова шла кругом.

— Родия — то, что содержится в правильных костях, — «объяснил» мужик.

— А что ты сейчас делаешь?

Охотник стоял, вытянув руку над тушей.

— Запоминай. Если пойдёшь со мной, если примешь меня в наставники, придётся учиться. Сила не всегда будет тебе помогать, она — не дрессированный пёс, а скорее дикий конь. Править ею нужно уметь. Вот этот Знак — его, как только станешь Воином, осваивай в первую очередь. Очень жизнь облегчит. Сейчас я тебе помогу, но потом — сам будешь извлекать свою добычу.

В несколько взмахов Охотник начертал в воздухе другой знак, на этот раз красный. Я внимательно следил и запомнил.

Двадцать лет у меня из всех развлечений была только голова. Ну, я её и развивал, как мог. На сегодняшний день в голове у меня были часы — я всегда знал, сколько времени, хотя собственно часов в деревне, кажется, не было ни у кого. К часам прилагался будильник — проснуться я мог в любое время, по желанию.

Ну и прицепом — память. Когда нечего делать, можно и безо всяких пособий развить память до совершенства. Моя была — фотографической и, если можно так выразиться, диктофонной. Иными словами, всё, увиденное и услышанное, я запоминал раз и навсегда.

Знак, начертанный охотником, вспыхнул и обрушился вниз, на тушу. Волкодлака моментально охватило пламя. Взметнулось до верхушек сосен и быстро пропало.

— Дохлятину пожирает вмиг, — прокомментировал охотник. — Вместе с костями. На живых, в ком сила клокочет, так хорошо не работает, но обожжёт всё равно знатно.

На земле остался выжженный силуэт. «Манок» всё ещё горел, и в его свете я увидел оставшиеся на земле три закопчённые кости. Охотник присел на корточки, взял одну и осторожно стёр пальцами копоть. Сверкнуло как будто золото. Я присвистнул.

— Это — Сосуды, — сказал охотник. — Если по-учёному. Мы же их просто костями называем. В костях была сила, которую ты забрал. Три кости — три родии, и они сейчас в тебе подвисли. Завтра научу, что с ними делать. А за сами кости нам от казны причитается. Деньги дают.

— Угу. То есть, получается, силу тварей мы забираем себе, а посуду из-под силы сдаём. Так, что ли?

— Н-ну… Выходит, так.

— Отлично. Безотходное производство.

Это охотник никак не прокомментировал. Покосившись на меня, продолжил:

— На деньги ты себе и одежду купишь, и оружие справишь. Со временем.

Насчёт одежды мне идея очень понравилась. Из дома-то я вышел в сопревшей от пота рубахе и отцовых штанах. Обуви у меня не было по определению.

— А оружие-то, небось, особенное какое-то?

— А ты быстро осваиваешься. — Охотник, улыбнувшись, встал. — Особенное. Из тех же костей делается, великими мастерами. Абы чем тварь не убьёшь, даже самую простецкую… Ну так что, идёшь со мной?

— Я ведь уже решил, — пожал я плечами. — Только бы с типа-родителями попрощаться. И пару вопросов им задать.

— У них и заночуем, — кивнул охотник и бросил мне кость, добытую из волкодлака. — Утром пойдём. А кости собери. Твой трофей. Был бы ты уже Ополченцем — часть бы мне полагалась по правилам. Но в Орден тебя пока не приняли, так что будем по справедливости.

Я собрал тёплые от огня косточки и сжал их в руке. Приятная тяжесть. А ещё приятнее думать, что на вырученные деньги я смогу купить себе нормальную одежду.

Охотник ошибся в одном: я не рухнул. Сила твари усвоилась так же легко, как стакан кефира. И когда мы вернулись в деревню, я чувствовал себя так, будто был готов хоть сейчас принять участие в атлетическом троеборье.

* * *

Я и прежде догадывался, что с моим пребыванием в родительском доме что-то нечисто. Как и с самими типа-родителями. Нежных чувств ко мне явно никто не испытывал, моё присутствие здесь просто терпели. А теперь, утром, после очной ставки, наконец стало ясно, почему.

Никаким кровным родством здесь действительно не пахло. Меня, младенца, им просто втюхали на содержание. И за свои хлопоты они получали неплохую, по деревенским меркам, плату.

— Два мешка муки в год, — повторил я. — И отрез полотна. Что ж, если когда-нибудь возникнет вопрос о цене моей жизни, я смогу точно на него ответить… Так, ну на дворе у нас май. Расплатились с вами в начале года, следовательно, муку вы истратили ещё не всю. А полотно и с прошлых лет лежит про запас.

— На чёрный день, — всхлипнула типа-мать.

— Да. Я понял. Что ж, претензий к содержанию не имею. Вы ко мне, надеюсь, тоже. Счастливо оставаться.

Я вышел из затхлой приземистой избы. Чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

Вышел, в чём был — крестьянской рубахе и штанах, подпоясанных верёвкой. Обуви у меня не было. Логично, в общем-то — для чего лежачему обувь? Штаны выдали, и то ладно.

— Ну что, готов? — спросил охотник, ждавший меня во дворе.

— Готов, — пробурчал я. — Слушай, тут, говорят, усадьба за лесом… Не по пути?

— Нет, — покачал головой охотник. — Нам в другую сторону. А на что тебе та усадьба? Знаю я её, граф Давыдов там живёт.

— Вот этот самый граф Давыдов меня во младенчестве в деревню и сплавил, как выяснилось. Хочется с ним потолковать.

Охотник хмыкнул. Пальцы побарабанили по кожаным ножнам.

— Ну, тут уже сам решай. Сила тебя позвала, отметила охотником. А теперь тебя мирское зовёт.

— А охотники что — все как один бессребреники, живут как монахи?

— Нет, — отчего-то смутился охотник. — По-разному живут. Но если