Под завесой страха - Самия Шарифф

— Нет, Самия! Мать — это та, что растила с самого рождения, а не та, что всего-навсего выносила в животе. Ты мать моих сестер, и я ничего к тебе не чувствую.

Меня поставили перед совершившимся фактом: моему сыну промыли мозги. Он думал, что сразу после рождения я оставила его на попечении своей матери, и не хотел слышать мою версию событий. Не успев сказать ни единого слова, я была уже дискредитирована в его глазах.

— Амир, я никогда не заставлю тебя делать то, что тебе не хочется. В моем доме всегда будет комната для тебя; если ты захочешь туда прийти, всегда будешь там у себя дома. Знай, что я люблю тебя так же сильно, как и твоих сестер.

С чувством сожаления я оставила его, чтобы присоединиться к остальным в гостиной. Мать посмотрела на меня инквизиторским взглядом, но я не собиралась отчитываться перед ней. Затем я увидела, как Амир что-то прошептал ей на ухо, а она поцеловала его. Мать могла гордиться: она оказалась хорошей учительницей, а он хорошо усвоил уроки послушного сына.

В его сердце больше не было места для меня. Для сына я была всего лишь женщиной — такой, как множество других, ничего больше. Отныне нас связывало только одно: его любовь к сестрам.

В это время муж беседовал с моим отцом в другой комнате. Мне было интересно увидеть новый дом и хотелось отдохнуть после путешествия. Когда их разговор был закончен, Абдель позвал меня, чтобы прояснить некоторые моменты. Должно быть, происходило что-то важное. Чтобы мне разрешили присутствовать на обсуждении — такое уже само по себе было исключением. Я ожидала самого худшего. Прежде чем продолжить свою речь, отец внимательно посмотрел на меня.

— Самия, говорю тебе в присутствии твоего мужа, так как он должен слышать, что именно я требую от тебя. Он будет следить, чтобы ты выполняла все, что я говорю. Забудь про свои нынешние одежды! Я хочу, чтобы отныне ты носила хиджаб[12]. Твои дочери больше не будут носить ни облегающую одежду, ни короткие платья. Свои задницы пускай прячут под длинными рубашками. Я хочу, чтобы ты воспитала дочерей в соответствии с нашими нравами, традициями и в почтении к религии. Если не послушаешься, — продолжил он, — закон разрешает твоему мужу и мне наказать тебя, и никто за тебя не вступится. Вы больше не во Франции! Если тебе понадобятся разъяснения, мы — рядом, чтобы направить тебя.

Я стояла, разинув рот, пока эти слова потихоньку доходили до меня. Несмотря на весь мой внутренний протест, пришлось подчиниться. Ловушка становилась реальной. В этом замке я стала пожизненной пленницей без надежды когда-нибудь сбежать. В этой стране — в моей стране — мне и моим дочерям невозможно жить свободно и в мире.

После этого неприятного вступления Абдель отвез нас в новый дом, находящийся в районе, который охранялся военными: терроризм поднимал голову. Дом в колониальном стиле выглядел просто потрясающе. В нем были вся мыслимая роскошь и уют, но сами стены ясно давали понять, что отныне мне придется жить в золотой клетке.

Я уже знала, что родственники непримиримо настроены по отношению ко мне. Чем больше дней проходило, тем сильнее я осознавала их жестокость. В их глазах я была той, что по своему неразумию ищет плохого и ведущего в ад. Мой муж, наоборот, был для них набожным и желающим спасти меня от ада и Страшного суда. Мои родители дали Абделю полную власть наставлять меня на путь истинный: с их точки зрения, я этого заслуживала вне зависимости от ситуации и даже сама на это напрашивалась. Если бы мужу не удалось привести меня к повиновению, мы отправились бы в ад вдвоем. Я — потому что заслужила это, а он — за то, что помешал мне совершать ошибки.

И Абдель пользовался любым предлогом, чтобы злоупотребить своей властью надо мной. Однажды ночью он проснулся около четырех утра, взял меня за груди и выкинул из кровати. В результате я получила травму — трещину в ребре и несколько следующих дней очень болела грудь. Муж обвинил меня в том, что я уснула, не выполнив свой супружеский долг. Абдель сделался особенно жестоким. Каждый вечер он возвращался домой нетрезвым, бил и насиловал меня. Стоило мне услышать, как ключ поворачивается в замке, как мне сразу же начинало казаться, что на свою территорию вернулся голодный волк. Каждый день я молила Всевышнего, чтобы мужа задержал патруль или убила шальная пуля. Я дошла до того, что начала представлять себе, как в дом приходят военные, чтобы известить о смерти Абделя.

Мы панически боялись его. Я была на пределе, мои дочери тоже от этого страдали. Мне больше не удавалось скрывать от них его постоянные нападения. Дочери пытались прийти мне на помощь и поэтому больше не могли спокойно спать. Ночью они вставали, делая вид, что идут в ванную, расположенную рядом с нашей спальней. Услышав звуки ударов и мой плач, они вмешивались, делая все возможное, чтобы успокоить отца.

* * *

День ото дня мое положение становилось все серьезнее; я предупредила мать, что моя жизнь в опасности. Однажды ночью Абдель связал меня и заклеил рот скотчем, чтобы помешать кричать. Увидев его взгляд, полный ненависти, я решила, что настал мой последний час.

— Я тебя сейчас убью, тварь! Твои ублюдки не смогут ни услышать тебя, ни прийти, чтобы мне помешать. Надеюсь, в конце концов ты поймешь, что я твой хозяин и что командую здесь я!

Совершив насилие, он избивал меня, пока не устал.

— Ты хорошо поняла урок? — наконец властно спросил он, сорвав с моего рта скотч.

— Я все поняла. Пожалуйста, развяжи меня, мне нужно в туалет…

Он последовал за мной. Я быстро свернула к комнате девочек. Когда я уже собиралась войти, он схватил меня за волосы и рванул назад. Единственное, что я успела, ударить ногой в дверь. Дочери, разбуженные шумом, вскочили с кроватей, бросились на Абделя и опрокинули его на спину. Затем они втащили меня в комнату и заперлись.

— Откройте, ублюдки! — в бешенстве кричал их отец. — Вы, все трое, совершаете самую серьезную ошибку в своей жизни! Вы прямиком попадете в ад! А я помогу вам отправиться туда пораньше. Сейчас я оболью дом бензином и подожгу. Вы сгорите все вместе! Я умываю руки перед Богом и людьми. Я