Под завесой страха - Самия Шарифф

Затем, когда пришло время кормить, мать посоветовала мне дать малышу рожок, утверждая, что так будет намного легче.

— Может быть, позже, мама. У меня пришло молоко, и мне будет легче, если малыш будет сосать. Он наверняка уже проголодался.

Но мать крепко держала его. Пришлось настаивать. Когда Амир оказался у меня на руках, я заговорила с ним:

— А теперь мама даст тебе грудь. Мама знает, что ты голодный!

— Мой маленький Амир, покушай с Самией, а потом я приду к тебе. Жду не дождусь, когда снова смогу обнять тебя, мой хороший мальчик, — заворковала моя мать, украдкой поглядывая на меня.

— Мама, для малыша я не Самия, а его мама, и он нуждается во мне, — резким тоном произнесла я.

В ответ мать расхохоталась как сумасшедшая.

Я поднялась с сыном в спальню, чтобы покормить его в спокойной обстановке. Некоторое время спустя туда явился муж и принялся выговаривать мне за непочтительное обращение с матерью, которая столько для меня сделала. Снова в мой адрес сыпались ругательства и, более того, — обвинения…

— Со временем я всему научусь, — с горячностью ответила я. — Ни одна женщина не рождается матерью; эту роль она должна осваивать постепенно, и я вполне в состоянии воспитать своего сына, как это сделала бы любая другая женщина.

— Ты не способна позаботиться ни о себе, ни о муже, а хочешь взять на себя еще и заботу о маленьком ребенке!

На крики пришла мать — чтобы тут же вмешаться и принять сторону Абделя. Теперь они нападали на меня вдвоем.

— Я была слишком юна, когда ты силой женился на мне! Почему-то тогда ты счел меня способной вести дом и заботиться о муже! Или тебе неизвестно, что, когда люди женятся, у них появляются дети? И вот теперь у меня появился сын, и я принимаю происходящее и буду правильно его воспитывать. — Я пыталась обороняться.

— Этот ребенок не только твой, — возразил муж. — Он и мой тоже, и у меня может быть свое мнение. Я считаю, что твоя мать права: ты не в состоянии управляться с малышом.

Амир закуксился — весь этот шум начал действовать ему на нервы. Успокоив его и представив себе, что мы с ним одни в мыльном пузыре, я продолжила кормление.

Тем временем Абдель с моей матерью вышли из комнаты. Я слышала, как они перешептываются. Меня охватило ужасное предчувствие: похоже, они сговорились и плетут интриги у меня за спиной.

Наступил вечер, и я, совершенно вымотанная, уснула. Накормленный и переодетый Амир тоже спал, сжав кулачки. Но как только муж растянулся рядом со мной, именно в это мгновение малыш расплакался без всякой видимой причины.

— Вставай! — рявкнул Абдель. — Поторопись, пока он всех не перебудил!

Я взяла сына на руки, но он не успокаивался. Я снова дала ему грудь и проверила, не намочил ли он пеленку, — бесполезно, малыш все равно не замолкал. Тогда я пошла на кухню, чтобы приготовить ему бутылочку с соской, так как моя мать уже успела приучить его сосать рожок в перерывах между кормлениями. Муж последовал за мной. Закрыв дверь кухни, он ударил меня по лицу с такой силой, что я упала на пол.

— Ребенок плачет, потому что знает: у него плохая мать, которая не умеет за ним ухаживать! Ты вообще ни на что не способна: ни позаботиться о ребенке, ни удовлетворить потребности мужа. В конце концов, зачем ты вообще нужна в этом доме? Усложнять мне жизнь? Та женщина, у которой это получится, еще на свет не родилась! А ту, которая это сделает, я убью! Продолжай так себя вести, и это будешь ты. Я в состоянии тебя убить. Впрочем, ни для кого это не будет потерей!

Он принялся колотить меня ногами по лицу и по животу. Я звала на помощь мать, но та была слишком далеко, чтобы услышать. Боль раздирала мое тело, я кричала.

Абдель сделался как буйно помешанный. Он больше ничего не видел и бил все сильнее. Он потащил меня в спальню и бросил на кровать; я уже была в полубессознательном состоянии. Слыша, как надрывается от плача мой сын, я повторяла себе, что должна выжить ради него, что я не должна терять сознание, так как нужна ему. Мне казалось, что малыш слышит мои мысли: его крики становились все пронзительнее… Будто сквозь пелену я чувствовала, как Абдель сдирает с меня пижамные штаны.

— Ты моя, и я имею право на то, что принадлежит мне.

Затем сознание покинуло меня…

Очнулась я в больнице от нестерпимой боли в вагине. Болели лицо и живот, на мне места живого не было. Мать была здесь, рядом с медсестрой. Мне сказали, что швы у меня разорваны, а я жестоко избита; впрочем, последнее я знала и так. Мать успокаивала меня, повторяя, что сейчас я в хороших руках.

Пришел врач и спросил у моей матери, что произошло. Та не смогла ответить. А вот я знала. Слезы хлынули у меня из глаз. Самую сильную боль причиняли мне не физические страдания, а сознание того, что мать не пришла мне на помощь, хотя она, безусловно, слышала мои крики.

Врач присел на край моей кровати.

— Как вы сейчас себя чувствуете? Вы хорошо меня видите?

— Хорошо вижу, но у меня болит голова.

— Это нормально. Скоро вы почувствуете себя лучше. Хотите подать жалобу сейчас или предпочитаете подождать до завтра?

За спиной врача мать принялась отрицательно мотать головой, а затем заговорила по-арабски:

— Не вздумай этого делать! Не подавай жалобу на своего мужа! Не смей разлучать две наши семьи! Если ты это сделаешь, я никогда больше не буду твоей матерью, а ты перестанешь быть моей дочкой! Более того, твой сын с самого начала жизни останется без отца. Придумай все что угодно, только не говори, что все это с тобой сделал муж.

Ее слова поразили меня в самое сердце. Боль от них была даже сильнее, чем от ударов Абделя. Семейная честь — вот единственное, что имело значение для моей матери! А я, получается, не существую? Меня можно не принимать в расчет? С некоторых пор я и сама начала так думать…

Настойчиво глядя на меня в упор, мать торопила с решением:

— Чего же ты ждешь, делай, как я говорю!

Чтобы покончить с этим, я заявила, что упала с лестницы, следствием чего и являются синяки, добавив, что не собираюсь подавать жалобу.

— Итак, вы пытаетесь меня убедить,