История философии - Энтони Грейлинг

Теория истины, заимствованная Дэвидсоном для своих целей, была разработана логиком Альфредом Тарским (1901–1983) для формальных языков. Тарский предполагал предварительную заданность понятия значения, чтобы установить понятие истины для конструируемого формального языка L; утверждение «s истинно в L т.и т.т. p» опирается на то, что s и p принимаются как синонимы в двух языках (метаязыке и объектном языке). Идея Дэвидсона заключалась в том, чтобы перевернуть это с ног на голову и использовать истину для объяснения значения, вместо того чтобы использовать значение для объяснения истины, как это фактически сделал Тарский. Однако уступка, на которую пошел Дэвидсон, — признание того, что для работы теории необходимо привлечь нечто более сильное, чем простая «материальная эквивалентность», — весьма существенна. В самом деле, кажется, будто изрядная часть работы, которую должна выполнять теория значения, уже проделана в связи с «приписыванием значений лексическим единицам», принципами композициональности и интерпретирующими корреляциями между объектно-языковыми и метаязыковыми подстановочными выражениями для s и p. Тем не менее его базовая идея о том, что значения — это условия истинности, породила дискуссию, которая оказалась весьма плодотворной, и не в последнюю очередь со стороны тех, кто был с ним не согласен.

Для эмпирического аспекта своей теории Дэвидсон расширил идею «радикального перевода» из работ Куайна до теории «радикальной интерпретации». Воображаемый Куайном «полевой лингвист» наблюдает за высказываниями носителей языка и обстоятельствами этих высказываний и (неопределенным образом) сопоставляет их с высказываниями на своем собственном языке при тех же условиях стимуляции. У Дэвидсона радикальный интерпретатор действует иначе: он соотносит высказывания носителей языка с объективными условиями во внеязыковой среде, которые сделали бы эти высказывания истинными. Он предполагает, что говорящие разумны, в целом стремятся говорить правду и обладают в целом истинными убеждениями о мире (это известно как «принцип милосердия»). На этой основе он стремится дать связное толкование того, что сказал говорящий. Это не приводит к какому-то единственному переводу; имеющиеся данные совместимы с конкурирующими трактовками, поэтому интерпретация по-прежнему остается неопределенной.

Исходя из примерно тех же соображений, Куайн пришел к выводу, что неопределенность значения означает отсутствие каких-либо значений как таковых. Дэвидсон рассуждает более консервативно: даже если значение неопределенно, оно все равно остается значением. Модели поведения говорящих позволяют считать, что значение кроется там, где сходятся интерпретации этого поведения. Этот тезис можно обобщить: все мы являемся интерпретаторами речи друг друга, даже если говорим на одном языке; следовательно, во взаимном языковом взаимодействии внутри одного языкового сообщества мы используем примерно те же приемы интерпретации.

Дэвидсон также внес важный вклад в философию сознания и философию действия, в обоих случаях задав — как и в философии языка — рамки для целых дискуссий. Одни из самых ранних его работ относились к философии действия, где он утверждал — вопреки ставшему ортодоксальным витгенштейнианству, — что объяснение чьих-либо оснований действовать определенным образом является формой причинного объяснения. В философии сознания, по причинам, связанным с его взглядами на действие, Дэвидсон предложил спорную теорию, которую назвал «аномальным монизмом». Она состоит из следующих трех тезисов: «ментальные события вызывают физические события; все причинные связи регулируются законами природы; не существует законов природы, регулирующих причинные связи между ментальными и физическими событиями». Этот набор утверждений кажется противоречивым — отсюда прилагательное «аномальный». В то же время Дэвидсон не является дуалистом сознания и мозга, отсюда «монизм». Разъясняя эту позицию, Дэвидсон ввел идею «супервентности», чтобы описать, каким образом ментальные явления могут быть «в некотором смысле зависимы» от физических явлений, несмотря на то что они к ним не сводимы и несмотря на отсутствие управляющих этой связью психофизических законов. Понятие супервентности, как известно, крайне туманно, несмотря на серьезные усилия, предпринятые в ходе последующих дискуссий с целью внести в него ясность.

Подход Дэвидсона к значению на основе условий истинности был отвергнут Майклом Даммитом, чьи аргументы в пользу иного подхода породили столь же масштабную дискуссию, поскольку наглядно показали, насколько тесно метафизические вопросы связаны с вопросами о том, как мы понимаем язык.

Майкл Даммит (1925–2011) сразу после завершения университетского обучения в 1950 году был избран членом Колледжа Всех Душ в Оксфорде — одного из немногих в мире академических учреждений без обязательного преподавания, члены которого могут полностью посвятить себя исследованиям или другим интересам. В первые два десятилетия его членства в колледже страна переживала всплеск расизма, связанный с иммиграцией из стран, входивших в её империю, и они с женой стали активно участвовать в антирасистских кампаниях. Его обширное публикационное наследие берет свое начало главным образом с первой из серии фундаментальных работ — «Фреге: Философия языка» (1973). В течение следующих трех десятилетий последовали другие труды о Фреге, философии математики, философии языка, метафизике и истории философии.

В то время, когда Даммит завершил свое университетское обучение, влияние Витгенштейна было на пике, и Даммит считал себя его последователем. Одной из черт философии Витгенштейна, продолжавших оказывать на него сильное влияние, была идея о том, что «значение — это употребление», а точнее, что знать значение слова означает знать, как его употреблять. Вклад Даммита в философию языка заключается, по сути, в его стремлении детально разработать этот взгляд.

Изучение Фреге привело Даммита к несогласию с мнением, что значение предложений языка задается путем указания условий их истинности. Его возражение строилось на том, что подобный взгляд влечет за собой неявную приверженность реализму в отношении предметной области этого языка. В данном контексте реализм — это тезис о том, что сущности в данной области существуют независимо от нашего знания, опыта или речи. Реалист в математике — это тот, кто считает, что математические сущности (числа или множества) существуют независимо от нашего знания о них. Реалист в отношении мира, на который направлен наш чувственный опыт (наше зрение, слух и т. д.), — это тот, кто убежден, что реки, деревья и горы существуют независимо от нашего знания о них или их восприятия. Реализм в отношении любой предметной области позволяет нам утверждать, что всё сказанное о ней является либо истинным, либо ложным, независимо от того, знаем ли мы, какое именно из этих двух значений имеет место, поскольку само положение дел в этой области однозначно определяет истинностное значение высказывания. Но этот взгляд,