Том 1. Стихотворения. Поэмы - Константин Михайлович Симонов

Суют мне под мышку свои бока.

Один, от воздуха задыхаясь,

Дудит из-под мышки в свою дуду,

Другой, как пьяница колыхаясь,

Ждет, пока я стаканы найду.

Один, похудев, стаканы наполнит,

Другой, потолстев, опять запоет.

Один, чтоб я выпил до дна, напомнит,

Другой – не успеешь моргнуть – дольет.

Один мне сплетен полное ухо

Сладким голосом наворчит,

Другой, наклонясь отощавшим брюхом,

Заглянет в стаканы и забурчит.

Один меня хвалит. Другой наливает.

К ним в лапы попал до утра я в плен.

Огонь, как ни сердится, ни пылает,

Не может согнать их с моих колен.

Но утром, когда в очаге лишь уголь,

А ночь улетела с огнем в трубу,

Двое друзей, истощив друг друга,

Заснут, не жалуясь на судьбу.

Один без вина, до новой получки,

У другого всего две ноты на дне,

Свесив свои короткие ручки,

Спят бурдючки, привалясь к стене.

Если мы вновь возьмемся за дело,

Придется приятелей разбудить:

Одному наполнить душою тело,

Другого до горла вином долить.

Раз по душе тебе наш обычай,

Присядь к очагу хотя бы на час.

А смысл этой притчи, как многих притчей,

Пусть выяснит тот, кто мудрее нас.

Семья справляет рождение сына

У Ташискари ночью, над Курой,

Я тамада – и время не теряю!

Луна и та согнулась в рог крутой,

Рог, что я поднял, в небе повторяя.

Ночь над столами листьями шуршит

И лампами мигает прямо с неба.

Хозяйка, добрая душа, спешит

Подать нам мяса, зелени и хлеба.

В семье родился мальчик, первый внук.

И старый плотовщик из Ахалдаба

Горд, что у сына сын, и все вокруг

Пьют и толкуют, что давно пора бы!

И я, я тоже рад тебе, малыш,

Из-за тебя весь этот пир бессонный,

Мой черноглазый камешек-голыш,

Самой Курой на берег принесенный.

Так хорошо, что хоть останови

Мгновение, не пожалев об этом…

А мать с отцом – как две строки любви,

Срифмованных на зависть всем поэтам!

Пусть ставят колыбель перед столом,

Чтоб тост в горах гремел, как перестрелка:

Мы песней ночь пробьем! И пулею пробьем

Закинутую под небо тарелку!

Дуб

Плющ свисает с плеч ветвистых,

Словно старая броня.

– Дуб, тебе, наверно, триста?

Как давно ты ждешь меня!

Столько лет уже стоящий

Здесь, не пропустив ни дня,

Прошлый ты и настоящий,

Будущий, после меня.

Ты, наверно, все на свете

Знаешь, стоя надо мной:

Как мы рыбу ловим в сети,

Как мы боремся с волной.

Буду ждать я Пиросмани

Здесь в тени твоих ветвей.

Он придет и на поляне

Стол раскинет для гостей.

Где – напишет во весь мах!

Где – пошутит кисточкой.

Хлеб положит, сыр чанах

С красною редисочкой.

Бурдючок, барашка, зелень –

Щедрой кистью угостит,

И меня в руке с форелью

Где-то сбоку поместит.

По картону черной ночи

Блики бросит краской белей.

И луну в ветвях упрочит,

Чтоб всю ночь висела целой.

Добрый синий лунный глаз

Прямо над столом зажжет,

Чтобы ясно видел нас

Тот, кто с нами вместе пьет.

С пира каждый унесет

Песенку прощальную,

Ночь ее, как хлеб, дает

Нам в дорогу дальнюю.

Мы на дуб наш поглядим,

Бросим взгляд последний,

Жаль, что он опять один –

Друг наш трехсотлетний.

Вот он ветками плечей

Пожимает мудро;

Трезвый, утренний, ничей, –

Утро – это утро.

Абхазская песня

Кто в первый раз в горах запел:

«Варайда-варда»?

Так пел, что вечный лед кипел

И с гор ручьями падал.

Кто в первый раз в горах запел:

«Варайда-варда»?

Кому принадлежала честь

Мужскую песню эту

В горах абхазских первым спеть,

Пустив гулять по свету?

Есть в песне боль и радость есть,

Лишь робости в ней нету!

Я с неба сумерки сдирал,

Я рвал туманы в клочья,

Начало песни я искал

Повсюду днем и ночью.

Но только высоко, средь скал,

Нашел я то начало:

Там горец раненый лежал,

Под ним река рычала.

Тысячелетние дубы

Стояли в изголовье,

Он сам началом песни был,

И песня пахла кровью.

Лежал он, рухнув, как гора,

Предательством подкошен,

И в ожидании утра

Над ним кружился коршун.

– Вставай, охотник! Ты проспал,

Дотла сгорели звезды.

Чтоб день охоты не пропал,

Вставай, пока не поздно!

Я вижу, что нога твоя

Покрыта липким ядом

И размозженная змея

Лежит бессильно рядом.

Не умирай! Свою судьбу

Продли с живыми, с вами.

Смотри, как речка на горбу

Несет дубы с корнями.

Доверься ей, она в беде,

Как горец настоящий,

Тебя не выбросит нигде

И до людей дотащит!

И вот услышал он меня,

Поднялся, стиснув зубы,

И влез в поток, и лег плашмя

На грудь большому