Ловкач - Ник Перумов

— Вы ироничны, господин Ловкач. Но иногда за иронией удобно прятать страх.

Мы не просим веры, только памяти. Вспомните, кто вы. И, если вы будете с нами — вас оставят в покое. А теперь позвольте откланяться. Когда же почувствуете, что пора, произнесите слово «Псалом». Так, как можете только вы. С силой. Мы услышим.

Он надел шляпу, шагнул к двери.

Я не стал останавливать.

Створка закрылась.

В тишине стало слышно, как барабанит снаружи беззаботный летний дождь.

Я открыл тайник, взглянул на доставшийся мне сундучок с Завязью — и мне показалось, будто крышка еле-заметно дрогнула.

— … Перепиши, — шепнуло изнутри.

Я усмехнулся:

— Да уж. Псалом, говорите. Посмотрим, кто кого услышит.

Дверь за Мигелем закрылась тихо — будто и не было его.

Я ещё постоял, прислушиваясь, подозревая засаду — но всё оставалось тихо, недвижно

Надо было решать, что дальше.

Убежище жалко — место хорошее, стены толстые, под полом тайник, из шкафа потайной ход прямо к Обводному.

Но оставаться здесь нельзя — знает один, знают все.

Кто именно — Мигель, охранка или кто похуже — неважно.

Когда слишком много глаз глядит в одну точку, точку приходится переносить.

Разбудил Сапожка — тот сидел в проходе за шкафом, съежившись, напружинившись, готовый и бежать, и драться. Глаза блестят, злые, как у хорька.

— Вылезай.

— Можно? — шепнул он.

— Можно. Кончилась наша тишина, засветилось место. Пойдём к бабе Вере, потолкуем.

Он вскочил, встряхнулся, мигом собрав свой хлам.

Я взял сундучок. Как будто легче стало, когда прижал его к боку — всё-таки Завязь тут. Не у Мигеля, не у советника Сергия, а у меня. И пусть весь город гудит или ходуном ходит.

К дому бабы Веры мы добрались без приключений. По дороге молчали. Я напряжённо думал, как же Мигелю удалось так быстро нас вычислить; Сапожок помалкивал, потому что с тревогой глядел на меня.

Над трубой у старой знахарки поднимался лёгкий дымок. Значит, дома.

Я постучал — два подряд, один после паузы, сигнал, которым пользовался ещё сам изначальный Ловкач.

— Кто там шастает? — раздалось ворчливое из-за двери. Баба Вера, скорее всего, отлично знала, кто, но поворчать случая не упускала.

— Свои, баб Вера.

Засов лязгнул, дверь открылась, и просочился запах трав и свежего хлеба…

В горнице меня встретили всё те же — баба Вера в переднике, Гвоздь, опять возившийся с какими-то жаровнями и курительницами; однако на лавке у стола сидела женщина, в сером платке, тонкая, словно ветка.

Марья-Искусница.

Ванда.

Княгиня Ланская, если по бумагам.

Она вздрогнула, завидев меня, но не от радости, нет. Меня пронзил её взгляд — острый, настороженный, словно она никак не могла решить, кто перед ней — тот, кого она знала, или некто совершенно иной.

Сапожок притих, спрятался за мою спину, почувствовав перемену в воздухе.

— Ты жив, — сказала она, и в голосе было не облегчение, а удивление с примесью тревоги.

— Похоже на то, — небрежно ответил я. — Скажи лучше, ты-то как выбралась?

Она прикусила губу, села снова, будто силы кончились.

— Крышами, — сказала просто. — Как же ещё? Ты вниз пошёл, я наверху оставалась. Места те я знаю. Ушла, как видишь. «Похоже на то» — так?

Я кивнул.

— И тебе дали спокойно уйти?

Баба Вера решительно вмешалась.

— Так, господа хорошие, прежде всего, обедать станем. Малец голодный. А ему, после выздоровления, голодать неполезно. Гвоздь! Помогай на стол собирать.

— Я тоже помогу, — Ванда поднялась.

Мы с Сапожком остались сидеть.

— Удумали, тоже мне, — продолжала ворчать меж там баба Вера, ставя на стол тарелки и миски. — Чёрную Библиотеку взять!.. Еле ноги унесли, и хвала силам всем, что унесли!.. Ну, с Марьи-то спроса нет, баба, волос долог, ум короток, но ты-то, Ловкач!.. Ты же знал, что там!..

— Чего это у меня ум короток? — возмутилась Ванда. — Это я его наняла, между прочим!

— Тогда у тебя, милая, ум не просто короток, а совсем его нет, — ядовито ответствовала знахарка. — Умения-то лекарские у тебя есть, а соображения — нету!.. Возомнила о себе невесть что!.. Счастье, что живыми вернулись, вот что я скажу.

— Но ведь вернулись же, баба Вера. И с богатой добычей, верно ведь, Ловкач?

Я кинул.

— Но дорогонько же обошлись мне эти книги…

— Зато теперь они есть. И, кстати, я бы хотела их получить, Ловкач. Или ты наш уговор совсем забыл?.. По списку. Помнишь?

— Я-то всё помню. А ты уже забыла, что я тебя спрашивал.

— Что? — спохватилась она.

— Как ты ушла, он тебя спрашивал, — буркнула баба Вера. — Вот она, память-то девичья!..

— Ты только и сказала, крышами, мол. А преследовали тебя? Если да, то кто, как долго? Как ты от них отбилась?.. И не вздумай сказать, ушла, дескать, как к себе домой.

Она поджала губы.

— Преследовали. Двое.

Интересно как. И меня в самом начале преследовали двое.

— Давай угадаю, — сказал я небрежно. — Один громила, словно вчера в кабаке вышибалой работал, другой в монашеской рясе, за плечами — аппарат странный, с медными трубами? Верно?

Она взглянула на меня с растерянностью.

— Да. Но откуда ты знаешь…

— Неважно. Знаю. И как ты от них избавилась?

— Очень быстро бежала, — буркнула она. — Через три отнорка проскользнула, там только я пройду. Они-то здоровенные, им простор нужен. Ну, а я простора им и не дала.

— И всё? Так просто?

— Ещё стреляла, — призналась она.

— Пули их едва ли возьмут, — неожиданно вмешался Гвоздь.

— Именно, — кивнула баба Вера. — Знаю, Марья, про кого ты речь ведёшь. Их не то, что пули, их и —

— Пули-то у меня не простые были, — нехотя призналась Ванда. — Добавила к