Улыбка мертвеца - Тим Волков

— Не знаю, — сказал он честно. — Может быть, и то, и другое. Слишком много смерти она видела. Слишком много. Это не проходит бесследно.

Березин молчал. Только смотрел на дверь, и в глазах его стояли слезы.

* * *

Иван Павлович вышел на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. За спиной остался кабинет Копылова, камера, Варвара Тимофеевна с её страшным признанием, Березин, сломленный, растерянный, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Теперь всё это было там, а здесь — серое небо, мокрая мостовая, редкие прохожие, кутающиеся в воротники, и тишина. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не зная, что только что рухнул ещё один мир.

Иван Павлович шёл не разбирая дороги. Ноги сами несли его в сторону набережной, где было пусто и ветрено. Мысли путались, натыкались одна на другую, не желая укладываться в голове.

Он свернул на Большую Посадскую, где когда-то был дом учителя Миронова. Здесь было тихо, окна заперты, ставни закрыты. Только мокрые астры в палисаднике доживали свой короткий век. Петров постоял минуту, глядя на дом, и пошёл дальше.

На углу, у забора, он увидел мальчишку.

Паренёк стоял, прислонившись к деревянному столбу, и сосредоточенно рассматривал свою руку. На вид лет тринадцати, в большом картузе, сдвинутом на затылок, в рваной курточке и огромных, явно не по размеру, сапогах. Увидев Петрова, он вдруг просиял, заулыбался во весь рот и помахал здоровой рукой.

— Доктор! Иван Павлович! Здравствуйте!

Иван Павлович остановился, вглядываясь. Лицо знакомое, веснушчатое, с озорными глазами и оттопыренными ушами. И вдруг вспомнил — Степан. Тот самый паренёк, который недавно прибыл в больницу с вывихнутым пальцем. Паренёк оказался удивительно терпеливым, даже не пикнул, когда доктор тянул сустав, только побелел и закусил губу. А потом, когда боль прошла, затараторил без умолку — рассказывал, что хочет стать фокусником, что уже умеет показывать три фокуса, что обязательно научится всем остальным и будет выступать на ярмарках как Гудини.

— Здравствуй, Степан, — сказал Иван Павлович, и впервые за этот день на душе его стало чуть легче. — Как палец?

Паренёк вытянул руку, показал.

— Смотрите! Всё как новенькое. Ничего не болит, шевелится. — Он согнул и разогнул палец, демонстрируя. — Я даже фокусы уже показываю. Вчера тётке Матрёне показывал — она аж рот раскрыла. Говорит, не иначе как колдовство. А я ей: «Это не колдовство, это ловкость рук и никакого мошенства!»

Он засмеялся, и Петров невольно улыбнулся в ответ.

— Молодец, — сказал он. — Только с фокусами осторожнее. Палец ещё не окреп, можно снова вывихнуть.

— Да я осторожно! — Степан замотал головой. — Я теперь знаю. Вы мне тогда объяснили, куда тянуть, а куда — ни-ни. Я запомнил.

Он говорил быстро, радостно, и лицо его было таким живым, таким солнечным, что Иван Павлович вдруг подумал: вот оно, настоящее. Не мёртвые улыбки, не страшные признания, не ложь, прикрытая добротой. А вот это — мальчишка, который хочет стать фокусником, который радуется, что палец больше не болит, который смотрит на мир с надеждой и верой в чудо.

Он огляделся. В двух шагах, на углу, стояла лавка с конфетами — деревянный лоток под навесом, где лежали леденцы на палочках, мятные пряники и разноцветные карамельки. Старуха в платке дремала рядом, но при виде покупателя встрепенулась.

— Подожди меня здесь, — сказал Иван Павлович Степану и подошёл к лавке.

Конфеты были нехитрые, дешёвые, но глаза у него разбежались. Он купил горсть леденцов — красных, жёлтых, зелёных — и большой мятный пряник, посыпанный сахарной пудрой. Старуха завязала всё в газетный кулёк, Петров расплатился и вернулся к пареньку.

— Это тебе, — сказал он, протягивая кулёк. — За терпение. И чтобы палец быстрее заживал.

Степан вытаращил глаза, взял свёрток, развернул. Увидев конфеты, он сначала замер, не веря, а потом улыбнулся так, что веснушки на его лице будто засветились.

— Спасибо, Иван Павлович! — выпалил он, пряча кулёк за пазуху. — Это мне? Правда мне?

— Правда. Ешь на здоровье.

Паренёк уже хотел бежать, но остановился, посмотрел на Ивана Павлович серьёзно, почти по-взрослому.

— А вы ещё здесь будете? — спросил он. — Ну, в городе? Я вам фокусы покажу. Я уже новый выучил, с верёвочкой. Очень интересный! Все удивляются.

— Буду, — сказал Петров. — Ещё немного побуду. Обязательно приду посмотреть.

— Ну, тогда я побежал! Мать ждёт, а то опять заругает. До свидания, Иван Павлович!

Он развернулся и помчался по улице, ловко перепрыгивая лужи, огромные сапоги хлюпали, картуз сполз на ухо, но паренёк не обращал на это внимания. На бегу он обернулся, махнул рукой, и Иван Павлович помахал в ответ.

А потом стоял и смотрел, как мальчишка скрывается за углом. И в груди его, где ещё минуту назад было пусто и холодно, вдруг стало чуть теплее.

Касса пароходства помещалась в маленькой деревянной будке у пристани, покрашенной когда-то в зелёный цвет, но теперь облупившейся до серой древесины. За окошком сидел пожилой человек в очках с треснувшей дужкой и пересчитывал мятые керенки. Увидев Петрова, он поднял голову, прищурился.

— Вам куда, гражданин?

— В Москву, — ответил Иван Павлович. — Билет нужен. На завтра, если есть. Сказали, что пароход будет…

— Будет. — Кассир порылся в ящике, достал длинный, узкий листок, что-то нацарапал на нём, шлёпнул печать. — Пароход «Амазонка». Отходит утром. Пристань четвёртая. Не опоздайте.

Иван Павлович расплатился, спрятал билет во внутренний карман пальто. Вышел из будки и остановился, глядя на Волгу. Вода была серой, спокойной, только изредка по ней пробегала мелкая рябь. Там, где ещё недавно торчала чёрная коряга, разбившая паром, теперь было пусто — корягу убрали или унесло течением. Река медленно возвращалась в свои берега, затягивала раны, делала вид, что ничего не случилось.

— Иван Павлович? — раздался скрипучий голос откуда-то сбоку.

Петров обернулся. На скамейке у причала сидел старик Макар, тот самый, что перевозил их через Волгу в тот страшный день. Он был в том же рваном зипуне, в тех же стоптанных сапогах, а рядом с ним стояла его неизменная лодка, вытащенная на берег и перевёрнутая вверх дном. Старик курил самокрутку, щурился на дым и, кажется, никуда не спешил.

— Здравствуй, — сказал Иван Павлович,