Ловкач - Ник Перумов

«Детский хор»…

Слова, которые я запомнил. Вот оно — значит, не зря Сергий Леонтьевич удочки закидывал, там, в комнате с витражной ширмой. Он, чинуша этот, их первым и произнёс, словно проверял, за ниточки дергая: не отзовётся ли во мне что-то.

А Савва клянётся — я сам заговаривал об этом, ещё до того, как меня кто-то начал допрашивать. Значит, и в старом Ловкаче уже шевелилось то, что мне теперь досталось, словно бы по наследству.

Ухмылка моя исчезла, я нахмурился, стараясь ничего не показать мальчишке.

Хор, детский хор… Слова как слова, однако тут звучат нелепо, аж на зубах скрипит. Что-то чёрное и древнее за ними стоит, отнюдь не кружок пения в церковно-приходской школе ими обозначен — нет, куда хуже.

Если Савва ничего не путает (а у этого щенка нюх точнее, чем у половины взрослых), значит, исходный Ловкач был в чем-то замешан. В чём-то большем, чем банды, сейфы и чаёвничанье в лавре у Марфы. В чём-то, что привело на его след человека с зелёным камнем в перстне.

Ловкач-первый уже тогда шёл по натянутой проволоке, сам того не понимая. Или, вернее, его вели.

А теперь — ведут меня. Во всяком случае, пытаются.

Я стиснул зубы.

Нет. Со мной этот номер не пройдёт. Я не марионетка, не заяц, за которым борзые гонятся. Пусть они думают, будто у меня остались только крохи памяти и силы. Пусть. Я иду своим путём.

Но от Саввы теперь я услышал главное: след был заложен заранее. Старый Ловкач оставил во мне шрам. И кем бы ни оказались эти «хористы» — партию они далеко не закончили.

Старый особняк почти на самой стрелке Васильевского острова дышал холодом. За окнами стоял июнь, катились белые ночи, а тут, под высокими потолками, пахло воском и ветхими свитками, окна задёрнуты тяжёлым сукном, и только свечи мерцали в серебряных подсвечниках.

Высокая кованая ограда с гордыми гербами — в золотом поле чёрный орёл, в левой лапе держит наискось лежащий длинный золотой же крест. Герб славного рода князей Одоевских, из колена черниговских Рюриковичей. В отличие от щеголявшего «верностью старине» Шуйского, князь Роман Семёнович Одоевский дом держал почти современный. Одежду носил, как все, говорил, как все, выезжал в свет, как все, и даже в картишки играл, как все — ни плохо, ни хорошо.

Словом, ничем не выделялся князь Роман, не стар был, но уже и не молод, не высок и не низок, не худ, но и далеко не толст. В толпе и не заметишь, и до того обыденным, лишённым каких-то особых примет было его лицо, что по этой обыденности его и узнавали.

Сейчас он сидел в кресле, положив ладонь на древний фолиант, и говорил неторопливо, отмеряя каждое слово, будто золотой песок:

— Всё верно, князь Юрий Димитриевич. Слух сей и до нас дошёл. Говорят, некий вор по прозвищу Ловкач сумел уйти от Куракиных. Каков шельмец, а?

Собеседник Одоевского, князь Юрий Димитриевич Ростовский, тоже Рюрикович, знатностью поспоривший бы с самим Шуйским (род Ростовских шёл от великого князя владимирского Всеволода Большое Гнездо), был, напротив, в любой толпе заметен, аки маяк на морском берегу. Высокий, широкоплечий, с кудрями поседевшими, но не поредевшими, он походил на старого медведя-шатуна.

— Смешно, — отозвался он. — Куракины вечно суетятся, а мы потом расхлёбывай. Одно мне не нравится — что все в этого прохиндея вцепились? Зачем он им сдался? Мигель этот, пёс куракинский, так и шныряет там!..

Одоевский кивнул.

— Верно говоришь, Юрий Димитриевич. Слишком много чести для какого-то вора. Особенно, если он просто вор.

— Вор-то он вор, да не «просто», — хмыкнул Ростовский. — Ювелира Хохмайера лавку на Большом Сампсониевском недавно обчистил, да так ловко!..

— Именно он? — Одоевский поднял бровь.

— Больше некому. Я с сыщиками говорил — иных специалистов-медвежатников, чтобы с такой ловкостью замок Кольмара вскрыть, в Петербурге просто нет.

— А чего ж его не взяли тогда?

Он шевельнул рукою, почесал пегую бровь, но в этом жесте нельзя было разглядеть ни насмешки, ни озадаченности. Он тоже был обыденным.

— Ловок, чертяка. Все всё знают, а прямых улик и нету.

— Тоже мне, препятствие! — усмехнулся князь Роман. — Шуйский бы не колебался. Руки за спину, кляп в рот, бросил бы в свои уютные подвальчики, а к утру Ловкач этот во всём бы признался, вплоть до попытки обесчестить всех великих княжон разом.

— Мы не Шуйский, друг Роман Семёнович. Сам знаешь. Мы баланс блюдём, руки кровью — если и пачкаем, так в исключительных случаях.

— А ты уверен, княже Юрий, что случай сейчас всё ещё не такой? Не «исключительный»? Поговаривают, — Одоевский понизил голос, — будто он меняется, Ловкач этот. Не тот стал, что прежде. Словно сам астрал его ведёт.

— Астрал, — повторил Ростовский, точно пробуя слово на вкус. — С астралом шутки плохи. Мы узлы столетиями храним, каждому колебанию цену знаем. Если тут невесть откуда на наши головы какой-то астралоходец свалился, из ниоткуда…

Он посмотрел прямо на собеседника:

— Если Гедиминовичи это почуяли да вправду из-за того зашевелились, значит, не пустяк дело-то. Нам, Рюриковичам, спать да похрапывать уже нельзя.

Молчание, установившееся между ними, было таким, словно в нём самом тикали ещё одни часы.

— А если это обман? — скривился Одоевский. — Подсунут нам тень, чтобы мы силы тратили, людей своих раскрывали? Нет? Не может быть?

— Всё может. Потому ни проспать, ни торопиться нельзя, — твёрдо ответил Ростовский, поведя плечами, словно перед дракой. — Мы не Куракины. Наобум лазаря ничего не делаем, наугад что попало не хватаем. Мы выжидаем. На нас все Узлы — забыл?

Одоевский встал, прошёлся по комнате, каблуки стучали по паркету, словно это вышагивал скелет.

— Как же — забыл, друже князь. У Узлов лишнее забираем, в дело пускаем, от недобрых рук да глаз охраняем. Наши деды-прадеды Узлы берегли — и мы бережём. Что они такое, никто не ведает, ясно лишь, что от сил они Астральных. Как в книгах древних сказано, так и дело ведём. Так что, если Ловкач и