Ловкач - Ник Перумов

Поворот, поворот, проход, где совсем недавно я уложил троих громил, и, наконец, нужная дверь — «чайная» Марфы-посадницы. Низкая, чёрная от копоти, с вечно сбитым косяком. Постучал три раза, потом два и ещё три, как полагалось.

Щеколда скрипнула, я шагнул внутрь.

Полумрак, чадящий самовар. Тут всегда была ночь — окна плотно занавешены. Кому надо — сидят, смотрят, нужда возникнет — предупредят.

За стойкой, как всегда, возвышалась Марфа-посадница. Монументальная, широкая, с подбородком, как у старого идола. Интересно, она вообще спит хоть когда?..

Завидев меня, бандерша всплеснула руками так, что на запястьях зазвенели браслеты:

— Батюшки-светы! Ловкач! Да что ж это делается… Легавые, как ты ушёл, с утра шарили, злые, аки псы голодные. Ты, часом, ничего не натворил?

Я скривил губы в ухмылке, небрежно отмахнувшись:

— Да ну, дельце накануне одно как раз выгорело неплохое. Вот и сорвались с цепи, зубы показывают.

Марфа сузила глаза, всмотрелась. Её взгляд тяжелел с каждым мигом, будто гири на грудь ложились. Не верила.

— Говори-говори… — буркнула она. — А только сердцем вот чую — не всё ты мне сказываешь.

Я пожал плечами, не споря.

А вот и тот, кто мне нужен — вертится у стойки щуплый мальчишка в обносках, лет двенадцати. Глаза — быстрые, цепкие, зоркие, за голенищем сапога — ножичек. Савва Брынзович, «Сапожок» — местный шнырь.

— Давай-ка Марфа, не куксись, а налей-ка мне… чайку. Да калач подай, свежий.

Кажется, слегка оттаяла — видит, что я не напряжён. Теперь к делу.

— Слышь, Савва, — кивнул я пареньку, — ступай-ка, глянь мою старую каморку. Знаешь где?

— Знаю, дядька Ловкач, — отозвался тот, нимало не удивившись. И мигом исчез, как сквозь стену прошёл.

Марфа хмыкнула.

— Ещё и малолетка этого в дело тянешь? Сгинет же, коза, ни за понюх табаку.

— Не сгинет, — отрезал я. — У Сапожка нюх получше, чем у легавых.

И точно. Вернулся Савва быстро, глаза горят, но голос осторожный:

— Был кто-то. Шарили, но всё аккуратно по местам поставили. Всё, да не до конца. Нюхом чую — искали, однако ж не нашли.

Он прикусил губу, будто боялся сказать лишнее.

Я похлопал его по плечу:

— Ладно, малой. В долгу не останусь. Меня держись.

Марфа всё смотрела и качала головой.

Я пил чай, заедая свежим калачом, Савва крутился рядом.

— Дядька Ловкач, а дядька Ловкач! Спросить дозволишь?

— Ну, чего уж там, я сегодня добрый. Спрашивай.

— А чем ты Митяйку так напужал? Тот так и сидит, трясётся, на улицу ни шагу! И не говорит, в чём дело!..

— Митяйку? Какого ещё Митяйку?

— Дык который папиросами вразнос торгует! Я, дык, тоже утром ранешенько вставал, тётке Марфе подмогнуть, туда, сюда, глянь — а ты, дядько, Митяйке чего-то втолковываешь, а потом он с лотком своим шасть к двум фраерам, а ещё потом дёру ка-ак даст!.. Я потом ему говорю, значит, Митяйка, чего сидишь, чего дрожишь, что случилось-то?

— А он?

— А он только трясётся. И ни гу-гу.

— Молодец Митяйка. Обещал мне никому ни полсловечка — и не обманул.

— Дяденька Ловкач… — Савва заглянул мне в глаза. — Вот я учуял… у тебя в каморке… а ты даже проверять не пошёл, доверяешь, значит… значит, могу я, верно?

Я нахмурился погуще.

— Ты к чему это, малой?

— Возьмёте меня, мож, всё-таки в ученики, а, дяденька Ловкач?

О. Как кстати. Мой реципиент, значит, Савву хоть и отмечал, а до себя не допускал. Ну, продолжим.

— Ты же знаешь, не было у меня учеников, малой.

Савва понурился, плечи поникли.

— Досель не было, — договорил я, — а теперь будет. Но смотри! Трудно у меня. Сдюжишь?..

Мальчишка разом просиял.

— Дяденька Ловкач!.. Спасибо!.. Я, я всё сделаю!.. Сапоги ваксить буду!..

— Сапоги и без тебя найдётся кому поваксить, малой. У меня в учениках головой думать надо. Сможешь, докажешь — стану тебя учить. Нет — не взыщи. Пойдёшь со мною?..

Совершенно счастливый Савва так затряс головой, что казалось — сейчас оторвётся.

Друзья! Очень не хватает Ваших комментариев по прочитанному. Дайте обратную связь в комментах! Нам будет крайне полезно прочитать Ваши впечатления. Заранее большое спасибо!

Глава 9

Власти и вести

В старых палатах князя Шуйского было тепло и немного пахло ладаном. Толстые стены с росписями, казалось, помнили ещё самого Иоанна Грозного, хотя на самом деле, конечно, здесь, в Петербурге, построены были куда позже.

Старый князь восседал на прежнем месте, за огромным столом в своём кабинете, склонив седую голову над каким-то свитком. Горели свечи, и в их трепещущем свете князь Иван Михайлович казался высеченным из того же камня, что и стены.

Мигель поклонился ему низко, в пояс:

— Поздорову ли, князь-батюшка, княже милостивый… Позволишь ли холопу твоему Мигельке слово молвить?

Старик фыркнул.

— Усердствовать усердствуй, да в меру, — посоветовал он, откинувшись и положив костлявые пальцы на столешницу. — Давай, молви своё слово. С чем пожаловал? Да ещё и во время неурочное?

Мигель поклонился ещё ниже:

— Тебе, князь-батюшка, как на духу всё реку: Куракины за Ловкачом гоняются. Плечо раззуделось, рука размахнулась. Ужасть что творится, лавру Вяземскую мало что по кирпичику не разнесли. А супротивники их, Рюриковичи — Одоевские да Ростовские, тоже зашевелились, но пока ещё не ведают, в чём дело. Слухов много, а толком не знают.

Старый князь прищурился, будто подслеповатый филин.

— Лавру, вот выбрали словечко для клоаки… Говорил же я тебе, Мигель, что подлюки эти, Гедиминовичи, в лужу сядут! — и захихикал неожиданно звонко, потирая костлявые руки. — Говорил же я, ой говорил!

Мигель склонился совсем низко, стараясь себя не выдать. Не говорил ничего такого княже Иван Михайлович