Алагёз - taramans

Юрий рассказал о последней своей поездке, но на вопросы об эпизоде с горскими пушками отвечал довольно сдержанно и немногословно:

«Да, было дело. Нет, ничего особенного! Докучали татары с обстрелами, мы приехали, взорвали им эти самые пушки и вернулись. Все!».

Графиня с удовольствием констатировала:

— Нравятся мне такие офицеры: подвиг совершат, а на словах — ничего особенного. Приехали, все сделали, результат достигнут. Рутина! Другие-то — соловьем разливаются, рассказывая о своей отваге и о недосягаемых по смелости поступках. Пустобрехи и хвастуны!

Софья опустила очи долу, а Катенька чуть поджала в недовольстве губки: поняли кошки, в чей огород камень! Но промолчали. Сам же Плещеев не стал заострять внимание на этом вопросе и с удовольствием откликнулся на предложение графини спеть что-либо. После чая.

— Юрий Александрович! — обратилась к нему Екатерина, — Прежде чем переходить к развлекательной части нашего вечера, попрошу вас уделить внимание мне и тетушке. Есть небольшой разговор.

Темой разговора, для которого они перешли в старый кабинет покойного графа, было все тоже — здоровье графини. Плещеев внимательно осмотрел старушку, вздохнул, но, пожав плечами, сказал:

— Я не вижу особой необходимости вмешиваться. Никаких острых воспалений и прочих недугов я не нахожу…

— Но как же? — удивилась Екатерина Васильевна, — А это недомогание?

Юрий развел руками:

— Это просто возраст. Извините, но я не господь бог, здесь я бессилен.

Сама старушка проскрипела:

— Да, все старость, будь она неладна! Что уж тут поделать? Вы, голубчик, как девушки мои уедут, не сочтите за труд — навещайте меня хоть иногда. Скучно мне будет…

Подпоручик почувствовал явный укол совести: за всеми этими якобы сердечными мерехлюндиями и клубками проблем во взаимоотношениях с женщинами, он как-то упустил из внимания, что старуха-то в этом совсем ни при чем! И горячо заверил графиню, что при любой возможности будет наезжать, проведывать ее.

Потом Юрий все же повернулся к Софье, которая сидела на стуле рядом, тихо, как мышка.

— Я посмотрел и на вас, сударыня. У вас все благополучно. Наверное, я прежде ошибся, полагая начинающиеся проблемы с легкими. К моему удовольствию, могу заверить, что все в порядке — никакой чахотки и близко нет. Только не забывайте, что нужно больше гулять и дышать свежим воздухом. Нужно заставлять наши легкие работать! Застой в любых чреслах человека ни к чему хорошему не приводит, имейте это в виду. Так что прогулки при хорошей погоде — то, что нам всем крайне необходимо! Прогулки, активный отдых, хорошее питание, здоровый сон — залог здоровья и долголетия.

«Как ни банально, но это — так!».

Софья оживилась, улыбнулась и, покосившись на Амалию, спросила:

— Следующим летом я рассчитываю вернуться сюда. Не одна, а вывезти труппу своего театра — и на гастроли, и на отдых. Я надеюсь, вы не откажетесь меня принять?

Плещеев краем глаза видел, как скрыла усмешку Лазарева.

— Отчего же нет, Софья Павловна? Если я буду в городе, а не где-нибудь в горах, мы непременно встретимся!

А потом был концерт. Начала его именно Софья. Оказалось, что она разучила все песни, которые записала под диктовку Юрия, подобрала и записала ноты. И пела она замечательно!

«Ну так — певица же, да еще и с опытом. Не отнять, голос у нее — прекрасный. И интонирует она отменно, живет песней!».

Потом Плещеев с Софьей спели дуэтом. И пусть они ни разу не репетировали, но, опять же — опыт и опыт Софьи — она здорово ему подыгрывала, отступая на второй план, когда этого требовалось, и ни разу не «слажала», как это бы назвали в реальности. Раскраснелась щечками, оживилась, глазки заблестели!

— Юрий Александрович! А у вас есть что-то из нового? — «даже перестала коситься на Амалию!».

Х-м-м… У Плещеева было. Немного совсем — другие заботы одолевали в последнее время гусара! Но иногда почёркивал-пописывал в блокнот, изредка вспоминая песни из реальности. Те, что, как он полагал, могут «зайти» в это время.

Гусар провел пальцами по струнам, чуть задумался, вспоминая слова:

 Я встретил вас, и все былое

В отжившем сердце ожило.

Я вспомнил время, время молодое,

И сердцу стало так тепло!

Оценивая реакцию слушателей на песню, Плещеев вновь немного попенял себе на все то же воровство, беззастенчивое и наглое.

«Я как тот «голубой воришка», Александр Яковлевич — все смущаюсь, все мучаюсь угрызениями совести, но продолжаю воровать. Уже давно пора махнуть на все эти рефлексии рукой, но вот что-то внутри не дает этого сделать. Видно, что-то от совести все же осталось. И это же неплохо, да?».

 Так, весь овеян дуновеньем

Тех лет душевной полноты,

С давно забытым упоеньем

Смотрю на милые черты…

Юрий смотрел на Амалию, которая восприняла сначала все «на себя», но потом, когда он перевел взгляд на Катю, и та несколько зарделась, Лазарева чуть приподняла бровь. Удивленно. На Софью подпоручик старался не смотреть, но все же не сдержался:

 Тут не одно воспоминанье,

Тут жизнь заговорила вновь, —

И тоже в вас очарованье,

И та ж в душе моей любовь!

Вот и Рыжая зарумянилась, блеснула ему благодарно глазками. А уж как посмотрела-то — прямо с таким обещанием, что у гусара дух перехватило.

«Однако! М-да-с-с-с… Но, к сожалению — нет. Им уезжать через неделю-другую, и закрутить роман в последнее мгновение — дурь несусветная. Ничего хорошего из этого не выйдет. Да и перед Амалией неохота представать форменным свинтусом! Так что… Может, потом, в будущем, в их следующий приезд?».

— Ах, какая хороша песня! — воскликнула графиня, — Замечательные стихи, Юрий Александрович! У меня просто нет слов!

Софочка, продолжая радовать подпоручика румянцем, спросила:

— Юрий Александрович! Я хотела вас попросить о разрешении отпечатать в Киеве сборник ваших произведений. Осмелилась их отредактировать и положить на ноты. Какое будет ваше мнение?

«Во как — сборник моих произведений! Расту, однако, скоро бронзоветь начну. Но что ответить? Да мне, в общем-то, не жалко!».

Неправильно поняв его заминку, Рыжая поторопилась объяснить:

— Обещаю всю выручку от продажи передать вам!

«Да какая там будет выручка?! Так — кошкины слезки. Где-то встречал, что сначала сборники стихов Пушкина печатались по пять тысяч экземпляров, и это считалось —