Дневник любви - Тадеуш Доленга-Мостович

Когда заглядываю в свою душу, я вижу, какая она сложная. Из скольких добрых и злых, мелочных и умных элементов состоит моя личность.

К сожалению, я не могу разделить ни своего тела, и ни души. А каждую попытку такого разделения называют предательством. Вот и должна сохранять видимость, заслоняться вуалью обмана, пятнать душу ложью и хитростью. Почему над человеком, вот хотя бы надо мной, всегда тяготеет это проклятое требование верности одному человеку?..

Яцек, с которым я когда об этом говорила, объясняет это довольно прозаично: мол, каждому из нас от рождения присущ инстинкт обладания, чувство собственности. А почему бы любви не быть как воздух, которым дышат все и никто ей не завидует, не забирает, не запрещает. Ведь любовь и есть нечто вроде воздуха. Оно наполняет весь мир, начиная от растений и кончая людьми.

То, что я чувствовала к Тото, было также, бесспорно, своеобразной любовью. Любовь имеет столько форм и степеней, столько различий и разновидностей. Как же их все определить и разложить по полочкам, как оценить хотя бы любовь тети Магдалены к тому мужчине с причудливым именем Анзельм, позаимствованным из какой-то комедии Фредро, будто для контраста с его образом, живьем взятым из русской литературы.

Я знаю, что долго не избавлюсь от тягостного впечатления и не забуду той жуткой истории. Мостович, которому я ее рассказала, высказал мнение, что мне не помешает время от времени вот так заглядывать «за кулисы жизни».

— Это побуждает к размышлениям, — сказал он, — и углубляет наши знания о себе. Ведь важно не то, что нас умиляет, а то, какую реакцию оно у нас вызывает и к каким приводит выводам.

Услышав такое, я даже немного обиделась на Тадеуша. И это он, который знает меня так хорошо, предполагает, что я мыслю поверхностно и не способна глубоко прочувствовать свои впечатления!

Но довольно об этом. Я составила Тадеушу полный отчет о своем пребывании в Кринице. Показала письмо Бакстера и сообщила, что ожидаю ответа из Брюсселя, от розыскного бюро. Он ничем мне не помог. Спросил только, не встречается ли мисс Норман с Яцеком. Я сказала, что, пожалуй, нет, поскольку Яцек последнее время немного спокойнее. И он посоветовал мне ждать. Затем поддержал мое предположение, что, судя по всему, мисс Норман и танцовщица Салли Ней — одна и та же особа.

— Люди этого типа часто оказываются в совершенно противоположных ситуациях. Эта женщина могла стать танцовщицей в кабаре не только по собственной прихоти, но и по необходимости. Тратящие деньги без счета, не очень разборчивы и в способах их добычи.

— Это вполне вероятно, — заметила я. — В Кринице Бетти сразу разнюхала, что Тото очень богат. И уже закинула было на него свои сети.

Тадеуш с улыбкой посмотрел на меня.

— Но вы положили конец ее посягательством?

— Я? — переспросила я возмущенно. — Да мне что до Тото? Я бы и пальцем не шевельнула, если бы не желание дать ей щелчок по носу.

— Дорогая пани Ганка, — сказал Тадеуш, целуя мне руку. — Я узнал бы вас даже в аду…

Не понимаю, что он хотел этим сказать. Но как бы там ни было, а после разговора с ним я всегда чувствую себя спокойнее и увереннее в себе. Как хорошо иметь друга, от которого ничего не нужно скрывать.

Здесь я вынужден внести ясность в слова п. Реновицкой. Отнюдь не хочу утверждать, будто она не питает ко мне тех дружеских чувств, о которых говорит и за которые я ей бесконечно благодарен. Речь идет лишь о том, что я вообще принципиально считаю невозможным существование такой дружбы, в которой обе стороны проявляют взаимную и полную откровенность. Всегда остаются те или иные недомолвки, всегда самые близкие друзья скрывают друг от друга те или иные свои тайны. Вот и п. Ганка не сказала мне всего. Иначе я, наверное, смог бы в тот же день дать ей совет, и дельный и полезный. Впрочем, может, это кажется мне только теперь, когда я уже до конца прочитал ее дневник и знаю последующий ход событий. (Примечание Т. Д.-М.)