Двадцать два несчастья – 4 - Данияр Саматович Сугралинов

— Явилась, — низким грудным голосом констатировала Фаина Григорьевна. — И кавалера привела. Мариночка, у тебя совесть есть?

— Мама, ты помнишь, это…

— Я знаю, кто это. — Фаина Григорьевна окинула меня уничижительным взглядом с головы до ног. — Мне память пока еще не отшибло. И Муля уже все рассказал. Коллега, которого выгнали с работы. И который заложил хату. Ну-ну. — Она затянулась сигаретой, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на ехидную улыбку. Она посторонилась и сказала: — Проходите, раз пришли. Не на лестнице же позориться.

Квартира с прошлого раза нисколько не изменилась. Разве что в этот раз в ней густо пахло сдобой, а на столе в гостиной громоздилась тарелка с пирогом — видимо, тем самым, Мулиным, с капустой.

— Садись. — Фаина Григорьевна указала мне на стул. — Чай будешь?

Это прозвучало не как приглашение, а как вызов.

— Не откажусь, — сказал я, поняв, что эти двое что-то задумали.

Не иначе будут меня унижать и «курощать». Ну-ну. Это могло быть даже забавно, не спеши я домой, чтобы сходить со Степкой на его первую тренировку.

Пока Фаина Григорьевна гремела на кухне чайником, Муля нарезал круги вокруг стола, бросая на меня косые недобрые взгляды, а Марина сидела в углу дивана, вжавшись в подушку, чтобы казаться незаметнее.

Фаина Григорьевна вернулась с двумя чашками. Поставила передо мной с таким видом, словно делала великое одолжение.

— Так, — заявила она, сев напротив со скрещенными руками на груди. — И что у нас за история? Дочь моя убегает из дому, рыдает во дворе, а потом является с незнакомым мужчиной. Интересненько.

— Мама, Сергей Николаевич просто помог мне, — тихо сказала Марина.

— Помог? — Фаина Григорьевна приподняла бровь. — В чем помог? Рыдать на скамейке?

— Я позвонила ему, потому что…

— Потому что у тебя, Мариночка, вместо мозгов каша. Тридцать лет бабе, а ума не нажила. — Она повернулась ко мне. — Сергей, вот вы вообще кто такой? Ухажер? Любовник? Хахаль-голодранец?

— Мама!

— Не мамкай! Я имею право знать, кого моя дочь тащит в дом!

И тут тренькнула Система, причем на этот раз не привычным «Сканирование завершено» диагностического модуля, а чем-то новым.

Интерфейс пульсировал в углу поля зрения, словно пытаясь привлечь внимание к чему-то важному, а когда я навел на него фокус, раскрылось окно:

Внимание! Функциональность Системы восстановлена до 6%!

Подключен модуль психосоматической диагностики.

Доступны функции: выявление связей между когнитивно-эмоциональным и физиологическим состояниями.

Шесть процентов? Интересно, что будет на семи.

Я не успел ни удивиться, ни порадоваться, да и не мог на виду у всех вчитываться, но заметил, что впервые вижу не просто симптомы или эмоции по отдельности, а целую причинно-следственную цепочку.

Психосоматическая диагностика завершена.

Объект: Носик Фаина Григорьевна, 54 года.

Физиологические маркеры:

— Гипертоническая болезнь II стадии (АД ~155/98).

— Хронический гастрит (эрозивный).

— Бессонница (дефицит сна ~2 часа/сутки, хронический).

Эмоционально-когнитивный профиль:

— Тревога контролирующая (76%).

— Страх одиночества подавленный (84%).

— Обида хроническая (71%).

Причинно-следственные связи:

— Страх потери контроля над дочерью (12 лет) → хронический спазм сосудов → гипертензия.

— Подавленная обида на мужа (развод, 18 лет назад) → невысказанный гнев → хронический гастрит.

— Бессонница как следствие тревожной гиперактивности: «если не контролирую — случится беда».

Прогноз без изменения поведенческих паттернов: инсульт в течение 3–5 лет (вероятность 67%).

Рекомендация:

— Гипотензивная терапия.

— Снижение контролирующего поведения — ключевой фактор.

Мой взгляд на секунду остекленел, пока я переваривал увиденное.

С самого развода, получается, восемнадцать лет, она душила дочь своей любовью, превращая заботу в контроль, а страх одиночества — в ежедневную войну «до последней капли крови». И все это время ее сосуды сжимались от напряжения, желудок разъедала кислота невысказанных слов, а сон ускользал, потому что тревожный мозг не мог позволить себе отключиться. Болезни не существовали отдельно от ее жизни — они и были ее жизнью, записанной в теле.

Фаина Григорьевна перехватила мой взгляд.

— Чего уставился, голодранец?

— Вам бы давление померить, — сказал я. — И к гастроэнтерологу не помешает.

Она фыркнула, но я заметил, как дрогнули пальцы на локтях скрещенных рук. Попал.

— Хам, — процедила она. — Пришел в чужой дом и указывает…

— Мама, ну я же тебе говорила, что Сергей правда врач, — вмешалась Марина. — Хирург от бога. Очень хороший.

— Хорошо хоть не гинеколог, а то бы щас насоветовал! — грубо хохотнула она и покачала головой. — Ладно, формальности гостеприимства соблюдены, так что пей чай и проваливай, хирург. Мариночке надо успокоиться, с Мулей помириться, а ты тут мешаешь.

Я сделал глоток и отставил чашку. Чай был слабый и, возможно, второй заварки. Но думал я не об этом.

Система насчет своих диагнозов не шутит и врать не умеет. Если эта женщина хочет дожить до внуков, ей придется отпустить дочь — буквально разжать хватку. Иначе через пять лет ее ждет инсульт.

Но это пока был не мой разговор.

Я кивнул Марине, поднялся и направился к двери. На пороге обернулся.

— Хорошего дня. И правда — померьте давление.

Фаина Григорьевна ничего не ответила. Только затянулась сигаретой и выпустила дым мне вслед.

А на лестничной площадке я остановился, погруженный в размышления. Но не о матери Носик, а о новом модуле. Ведь Система только что показала мне кое-что важное: лечить тело без понимания души — это все равно что заклеивать скотчем трещину в стене здания, которое рушится изнутри.

Вернувшись домой, еще с порога я услышал, как Пивасик хриплым скандальным голосом орет, явно на Валеру:

— Суслик! Скуфяра!

Валера же отчаянно пытался поймать попугая, просунув лапку в отверстие ящика.

— Да сдался тебе этот пернатый! — выругался я. — Я тебя что, не кормлю? Он же с глистами!

Прочитав Валере лекцию о вреде необработанной пищи, я вытащил Пивасика, проглистогонил его и обработал от блох, затем пересадил в клетку. Попугай явно не привык к такому, а потому на некоторое время притих. Зато Валера воспрял и начал крошить на меня батон, мол, новый жилец ему не нравится.