Двадцать два несчастья – 3 - Данияр Саматович Сугралинов

Мы заполнили бумаги прямо в его машине — стандартная процедура. Время, место, угрозы, нападение, самооборона, свидетели.

— Показания Танюхи и Аллы Викторовны сам возьму, — отрывисто сказал участковый. — Они видели из окон, этого достаточно. — Он помолчал, а затем спросил чуть тише: — Знаешь, кто мог прислать?

Я посмотрел ему в глаза.

— Догадываюсь. Но доказательств нет.

— Ясно. — Гайнутдинов спрятал блокнот. — Будут — скажешь. — Он кивнул на Рашида, который топтался у подъезда: — Молодчик пацан. Вовремя подоспел.

— Да.

Гайнутдинов помолчал, глядя на меня с прищуром, после чего хлопнул по крыше машины и сел за руль.

Когда участковый уехал, я остался во дворе с Рашидом наедине.

Парень стоял, засунув руки в подранные карманы, уставившись куда-то в сторону. Капюшон его был глубоко надвинут на глаза, плечи сгорблены. Но поза его изменилась — он сделал что-то правильное и знал это.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — фыркнул он.

— Есть за что. Если бы не ты, тот с ножом мог бы…

— Не, — перебил он. — Вы же того, тоже меня тогда… ну… не сдали. Гайнутдинову. Я же слышал, он хотел протокол. А вы сказали — без протокола. Ну и вот.

Он замолчал, и я понял, что для него это было важно. Он считал, что вернул мне долг и теперь мы квиты. Что ж, тоже правда. Квиты.

И в этот момент весь двор снова огласил дикий вопль:

— Серега-а-а! Кто это там с тобой? — Это Танюха высунулась из окна почти по пояс. — Поднимайтесь оба! Я борща наварила столько, что есть некому!

Я посмотрел на Рашида. В свете фонаря стали заметны тени под глазами и впалые щеки. Голодный. Это я видел и без Системы.

— Пойдем, — сказал я. — Поешь.

Рашид замялся и отвел взгляд:

— Да я это… не голодный…

— Пойдем, Танюха обидится, если откажешь, — повторил я тверже и усмехнулся. — Победителям положен пир. Разве не знаешь?

— Танюха? — Рашид непонимающе посмотрел на меня.

— Соседка моя. Татьяна. Для тебя тетя Таня.

Он чуть помедлил, что-то решил для себя, потом торопливо кивнул.

Мы поднялись. Танюха уже ждала у открытой двери, в халате и тапочках, с махровым полотенцем в руках. Полотенце было цыплячьего цвета и от этого почему-то стало уютно и спокойно.

— Проходите, проходите! — Она посторонилась, пропуская нас. — Серега, ты как? Цел? Я чуть с ума не сошла, когда увидела!

— Цел, — успокоил я. — Пара синяков, не больше.

Она оглядела меня с ног до головы, потом перевела взгляд на Рашида. Материнский инстинкт сработал мгновенно: она увидела худого голодного пацана и сразу забыла обо всем остальном.

— Это Рашид, — сказал я.

— Это ты Сереге типа помог? — спросила Танюха.

— Ну… типа того, — буркнул он, не поднимая глаз.

— Молодец! Герой! Давай раздевайся, руки мой и за стол. Борщ горячий, сметана типа своя, деревенская. И не переживай, не на свинине. Говяжье мясо и мозговая косточка.

— Мне все равно, — хмыкнул Рашид, но слюнки сглотнул.

Она практически силой стянула с него куртку и повесила на крючок. Под ней обнаружилась растянутая серая толстовка, тоже видавшая лучшие дни.

Рашид прошел в кухню, сел за стол и замер. Танюха поставила перед ним глубокую миску со свекольным борщом, накрошила туда зеленого лука, придвинула черный хлеб, чеснок и сметану. Я от такой же порции отказываться не стал, выглядело и пахло все умопомрачительно.

— Налетай. Не стесняйся.

Он взял ложку и начал есть — сперва осторожно, потом все быстрее, жадно вычерпывая гущу и макая хлеб в бульон. Танюха переглянулась со мной, и в ее взгляде я прочел то же, что чувствовал сам: пацан-то реально оголодал.

— Добавки? — спросила она, когда тарелка опустела.

Рашид отрицательно помотал головой, не поднимая взгляда от тарелки, но она уже щедро наливала вторую порцию, до самого краешка.

— Ешь-ешь. Не объедаешь типа, не волнуйся. Наварила слишком много, не выливать же. А надо будет — еще наварю.

Парень спорить не стал. Ел он молча, жадно, аж постанывая от удовольствия, но я видел, как постепенно расслабляются его плечи. Когда человек долго голодает, первая еда вызывает почти болезненное облегчение, потому что тело начинает верить, что его не бросили.

Танюха, мудрая баба, не полезла с вопросами сразу. Подлила ароматного чаю, придвинула вазочку с печеньем, которое в этом доме, похоже, никогда не переводилось (мы с Татьяной еще обязательно поговорим на эту тему), достала варенье из крыжовника. И только когда вторая тарелка опустела наполовину, спросила как бы между прочим:

— А родители-то у тебя где?

Рашид дернулся, ссутулился, ложка звякнула о край тарелки. Пауза затянулась.

— Отец уехал, — сказал он наконец, глядя в тарелку. — На заработки.

И без Системы было понятно, что парень врал. Гайнутдинов говорил, что отец Рашида сидит. Но я промолчал — какой смысл тыкать пацана носом в семейный позор? Ему и так хреново.

— А мать?

— Работает. Две работы. Утром уходит, ночью приходит.

— И кто за тобой смотрит?

— Бабка. — Рашид с деланым равнодушием пожал плечами. — Но она из комнаты не выходит. Ноги болят.

Он сказал это без жалости к себе, просто констатируя факт. Мне такой тон был знаком — так говорят люди, которые давно перестали ждать, что кто-то о них позаботится. Четырнадцать лет, а уже взрослый. Не по годам, но иначе не выжить.

Танюха переглянулась со мной. В ее взгляде читалось то же, что я думал сам: пацан совсем один.

Тут в коридоре послышались шаги, и на кухню заглянул Степка — заспанный, растрепанный и любопытный. Под глазом у него все так же темнел фингал.

— Здрасьте, дядь Сергей. — Он показал пальцем на Рашида. — Ма, а кто это?

— Это Рашид, — сказала Танюха. — Он дядю Сережу выручил сегодня. А ты почему не спишь?

— А я слышал, как ты орала с балкона.

— Иди спать, паразита кусок! — свирепо велела Танюха. — Завтра в школу, утром опять будешь притворяться больным⁈

Степка оглядел Рашида с интересом, кивнул ему и скрылся за дверью.

Я молчал, Танюха расспрашивала парня о семье, о школе, а тот нехотя отвечал, но, когда доел борщ, выпил чай с печеньем и