Отвлекаясь - Федерика Де Паолис

В ванной она сняла майку, почувствовав, что коже срочно требуется подышать, вода размывала ее тело, после приливов кожа стягивалась от сухости, превращалась в пустыню, в поле, засыпанное песком. Она терла подмышки и думала о Чезаре, о его запретной любви и незаконном сыне. Почему он сделал ребенка той женщине? Просто забылся и проявил минутную беспечность? Где он встречался с Катей? В той самой комнатке, куда потом поселил Ивана? Он подарил ее парню, чтобы расплатиться за почку? Как бы то ни было, они его сделали. Там или нет – какая разница? Несколько движений бедрами – и он уже зачат. Потому что дети рождаются там, где и в помине нет любви, хотя… Как они с Паоло до этого дошли? Сколько супружеских пар превозмогают все: терпят скуку, предают забвению измены, выдерживают всплески дурного настроения, не замечают ненастья, смиряются с разочарованиями, плачут, отодвинувшись на край кровати, проходят сквозь годы, растят детей, чтобы потом выпустить их на волю. Что же произошло с ними? Они оказались не способны ничему противостоять и при первой же трудности потерпели крушение. Нынешняя потеря тому реальное доказательство: они даже не сумели подменить друг друга в парке, между ними нет ни взаимопонимания, ни гармонии.

С тех пор как их сын появился на свет, они только и делали, что передавали его друг другу, как эстафетную палочку. Не старались проводить время вместе: когда Паоло не работал, сидел с Элиа он, в остальное время – она одна. Пока он еще лежал в коляске, она исходила город вдоль и поперек, а когда встал на ножки, день пришлось расписывать строго по часам. Ее жизнь – жизнь матери – словно превратилась в табличку Excel. Аудиториум, парк, обед, послеобеденный сон, снова парк, купание, полчаса у телевизора, ужин, вечерняя сказка, спокойной ночи. Какой смысл в таком режиме? В таком строгом порядке? В выходные она не уделяла времени Паоло, потому что валилась с ног от усталости. Она спала на диване или тайком встречалась с Дорой и говорила, говорила, не в силах умолкнуть. В последние два месяца они стали видеться реже, Дора порой не появлялась, даже не предупредив, не отправив сообщение. Виола ждала ее на обычном месте, в музее, в субботу утром, в десять часов. В конце недели площадь перед музеем заполнялась детьми на самокатах, велосипедах, скейтах, родители зорко присматривали за ними, накрытые волной солнца, так и не развернув лежащие на сиденье газеты, а вокруг витали запахи абрикосового сока и пиццы с двумя видами молодого сыра; Виола часами наблюдала за па́рами и плакала. Эти тихие слезы, не такие, как сейчас, приносили ей облегчение; сегодня они были другими, они жгли, застревали в горле, и когда она старалась сдержать их, ей казалось, что у нее рвутся голосовые связки; она раз десять ополоснула лицо, грудь, насухо промокнула их полотенцем, пахнущим осенью, уткнулась в него носом и внезапно услышала звонок домофона. Господи. Виола натянула майку и вышла.

Иван стоял посреди гостиной, уперев руки в бока.

– Ответь, – потребовал он.

Виола шагнула к двери, взяла трубку.

– Я вас слушаю, – сказала она, но ответа не последовало. – Я слушаю, – повторила она, потом добавила: – Третий этаж. – Задев за выключатель, бросилась открывать: – Третий этаж, вы меня слышите?

– Я спущусь! – воскликнул Иван и, не дав ей времени открыть рот, распахнул дверь.

Он надел тапочки Паоло и, совсем как он, ринулся вниз по лестнице, перескакивая через две-три ступеньки.

Очутившись внизу, в вестибюле, они увидели за стеклянной дверью парня с рюкзаком, смотревшего в землю; заметив их, он поднял глаза и изумленно взглянул на них.

– Вот и мы, – запыхавшись, произнес Иван: они преодолели спуск со скоростью света.

– Добрый вечер, – сказал он. У него за спиной стоял небольшой грузовичок, мигая аварийными сигналами. – Извините, я не услышал вас по домофону, может, он неисправен.

– Что случилось? – спросила Виола. Майка облегала ее грудь, тонкая хлопковая ткань просвечивала, идеально обрисовывая все ее линии, так что парень не мог оторвать от нее глаз.

– У меня пакет для Паоло Манчини. Это ты? – обратился он к Ивану, который неодобрительно взглянул на него и покосился на Виолу.

– Да-да, это я.

– Тогда распишись, пожалуйста, вот здесь… – сказал парень, не отводя взгляда от Виолы.

Иван расписался на листке, забрал пакет, сердито посмотрел на курьера и собрался что-то ему сказать, но передумал.

– Пойдем, – велел он Виоле и положил ладонь ей на плечо.

Она стояла как столб, свесив руки, уголки ее губ разочарованно опустились. Они вошли в дом и один за другим потащились наверх, уныло волоча ноги.

– Вот засранец, – прошипел Иван, когда они вошли в квартиру, рухнул на диван и целиком утонул в нем. Он снял худи, обнажив сухие, четко очерченные бицепсы и ржаво-красную татуировку на предплечье – знак Весов. Виола окинула его взглядом, а он спросил, можно ли ему закурить.

– Да, конечно.

Он достал сигарету, зажал ее губами, положил пачку на стол. Она вернулась в ванную за свитером, надела его задом наперед, стянула на затылке волосы, глядя в зеркало: она стала похожа на мать, у нее были такие же выпуклые скулы и впалые от худобы щеки, сегодня еще более провалившиеся от отчаяния. Она была голодна, до смерти голодна, однако ей казалось, что поесть – значит совершить святотатство: она почему-то вбила себе в голову, что если положит хоть что-нибудь в рот, то никогда больше не обнимет сына.

Всю жизнь она заключала пари с самой собой, давала себе обеты. Будет то-то и то-то, если она успеет подняться на один этаж, прежде чем захлопнется дверь подъезда, или если ей поставят пятьдесят лайков за час, или если она припаркуется, не взяв талона, и ей не выпишут штраф. Она постоянно держала это в голове, в двадцать лет она уже заключала с собой пари на новую одежду, на парней, путешествия, потом на планы, связанные с работой: чтобы с ней заключил договор такой-то издатель, чтобы получить национальную премию за лучший перевод, чтобы познакомиться с Салли Руни. Потом все свелось к надежде стать матерью. Ставки в игре повысились. Оплодотворенные клетки, прижившиеся эмбрионы, двенадцать недель беременности. Виола до сих пор по привычке давала себе обеты, только теперь это напоминало Олимпиаду без наград: она уже ни к чему не стремилась. Она вдруг загадала: если Иван будет на ногах, когда она войдет в гостиную, ее сын найдется. Если Иван не будет валяться на диване, Элиа