Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

Нгуи пожал плечами и покачал головой. Рядом не было Белого Человека, который спокойным голосом вещал бы о сложности ситуации или нетерпеливо покрикивал на нерасторопных «дикарей», науськивая их, как гончих собак. Был только раненый леопард, только что перенесший падение, после которого не выжил бы ни один человек, и выбравший для последней битвы труднодоступную позицию, где ему, при его изумительной кошачьей живучести, ничего не стоило убить или серьезно покалечить любого, кто отважится к нему подойти. Пожалев о глупости леопарда, неизвестно для чего зарезавшего злосчастных коз, и о своих обязательствах перед известным журналом, согласно которым я должен был его истребить, а потом сфотографироваться возле трупа, я изо всех сил прикусил осколок кости и махнул рукой, подзывая машину. Острый уголок поранил мне щеку, и ко вкусу леопардовой крови примешался знакомый вкус моей собственной.

– Твенди ква чуи, – приказал я, используя множественное повелительное, как и подобает настоящему лидеру. – Идем на леопарда.

Легко приказать, трудно сделать. У Нгуи были «спрингфилд» и отличное зрение; у оруженосца Отца – зрение не хуже и «штуцер» калибра 0,577, чья отдача гарантированно сажала его на задницу. У меня был старенький, проверенный, трижды менявший приклад, отполированный до глянца, быстрый, как кобра, двенадцатизарядный помповый «винчестер», сделавшийся за 35 лет совместных побед и поражений настоящим другом. Мы прошли вдоль зеленой стены слева направо, от кровавого следа до западной границы, откуда была видна машина, но леопарда не обнаружили. Затем ползком, заглядывая в просветы между корнями, добрались до восточной границы и вернулись к тому месту, где кровь на темно-зеленых листьях еще не подсохла. Леопарда не было. Оруженосец Отца отступил с большим ружьем наготове, а я сел на землю и принялся палить веером в переплетенные корни, ведя стволом слева направо. На пятом выстреле леопард взревел: судя по звуку, он засел глубоко в зарослях чуть левее кровавого следа.

– Видишь его? – спросил я Нгуи.

– Хапана.

Я дозарядил дробовик и дважды выстрелил в направлении рыка. Леопард снова взревел, затем кашлянул.

– Пига ту, – сказал я.

Нгуи тоже выстрелил два раза. Вновь раздался рык.

– Пига ту.

Я дважды выстрелил на звук.

– Я его вижу, – сказал оруженосец Отца.

Мы встали, и Нгуи сказал, что тоже видит леопарда. Я по-прежнему ничего не видел.

– Пига ту.

– Хапана, – ответил Нгуи. – Твенди ква чуи.

Мы полезли в чащу. Сразу начался небольшой подъем; дорогу указывал Нгуи, похлопывая меня то по правой ноге, то по левой. Наконец я заметил леопардово ухо и фрагмент пятнистой кожи на шее и плече. Я выстрелил туда раз, потом другой; леопард не двигался и не рычал. Мы вернулись на открытое место. Я перезарядил дробовик, и мы пошли к западной границе зарослей, где стояла машина.

– Куфа, – сказал Чаро. – Мзури кубва сана.

– Куфа, – поддержал Мтука.

И он, и Чаро видели леопарда, а я нет. Они выбрались из машины, и мы вместе полезли опять в чащу. Я попросил Чаро держаться сзади со своим копьем, но он ответил:

– Нет, бвана. Леопард мертв. Я видел, как он умер.

Нгуи принялся расчищать проход, а я прикрывал его с дробовиком. Он ожесточенно размахивал пангой, словно заросли были главным врагом. Вместе с оруженосцем Отца они выволокли труп леопарда из кустов и швырнули в кузов. Это был славный леопард, и мы охотились на него правильно и весело, как братья, без белых охотников, инспекторов и егерей, и он был настоящий камба, приговоренный к смерти за бессмысленную резню на незаконной Шамбе, где тоже жили камба, и все мы были вакамба, и требовалось срочно выпить.

Чаро выразил желание осмотреть нашу добычу вблизи, потому что он дважды бывал в когтях леопарда. Он показал мне, куда угодил заряд картечи: в плечо, рядом с раной от первой пули; остальные выстрелы, по-видимому, застряли в густых ветвях. Я рассеянно кивнул: на душе было радостно, день удался, мы потрудились на славу, и хотелось поскорее вернуться в лагерь, в тень, к холодному пиву.

Мы въехали в лагерь, беспрерывно гудя клаксоном; к нам бежали люди. Кейти светился от радости и гордости. Чаро остался смотреть, как свежуют леопарда, а мы пошли к палаткам.

Фотографироваться я не стал.

– Пига фото? – спросил Кейти, и я ответил:

– Пига шиш.

Нгуи с оруженосцем Отца занесли ружья в палатку и сложили на кровать мисс Мэри. Повесив фотоаппарат на крючок, я приказал Мсемби накрыть стол под деревом и принести холодное пиво и кока-колу для Чаро.

Мвинди сказал, что мне следует принять ванну, воду он нагреет мигом. Я ответил, что обмоюсь в рукомойнике, и попросил свежую рубаху.

– Тебе нужна большая ванна.

– Позже. Сейчас слишком жарко.

– Как же ты кровь отмывай, что от чуи?

В вопросе была тщательно скрытая ирония.

– Кровь с веток и листьев.

– Мойся хорошо, возьми голубое мыло. Я красная жидкость принеси.

Меркурохромом мы пользовались вместо йода, если удавалось его достать, хотя многие местные предпочитали йод, полагая, что чем сильнее жжется, тем лучше лечит. Я разделся и промыл царапины, каждую из которых Мвинди аккуратно помазал.

Одеваясь в чистое, я думал, что Мтука, Нгуи, оруженосец Отца и Чаро сейчас делают то же самое.

– Чуи напал?

– Нет.

– Тогда почему люди такой веселый?

– Очень смешное шаури. Все утро сегодня смешное.

– Почему ты старайся живи как африканец?

– Хочу быть вакамба.

– Может быть.

– К черту может быть.

– Вот твои друзья.

– Братья.

– Братья… может быть. Чаро не брат.

– Чаро друг.

– Да, – грустно согласился Мвинди, подавая мне тапочки, которые были слишком малы, и наблюдая за моим лицом, чтобы понять, сильно ли они жмут. – Чаро хороший друг. Много невезение повидай.

– В смысле?

– Всякое невезение. А сам везучий человек.

Я присоединился к остальным за столом. Мсемби в зеленом халате и зеленой шапочке держал наготове выцветшее брезентовое ведерко с холодным пивом. Облака стояли высоко, и небо было самым высоким небом на свете, и я увидел, оглянувшись в сторону палатки, парящую над деревьями белоснежную вершину.

– Джентльмены, прошу! – сказал я.

Мы уселись на стулья белых бван. Мсемби наполнил пять больших стаканов: один кока-колой, а четыре пивом. Чаро за столом был самый старый, поэтому его обслужили первым. Ради торжественного случая он сменил тюрбан на более светлый и надел голубую куртку с бронзовыми пуговицами, застегнутыми под самое горло, и аккуратно чиненные шорты; на куртке красовался значок, мой подарок двадцатилетней давности.

– За королеву! – сказал я.

Мы выпили, и я сразу предложил второй тост:

– За мистера чуи, джентльмены! Как-никак королевская дичь!

Мы осушили стаканы жадно, но с достоинством.