Зеленые холмы Африки. Проблеск истины - Эрнест Миллер Хемингуэй

Дома я любил наблюдать, сидя у бассейна, как королевские тиранны ныряют в воду за насекомыми. На их темно-белых грудках играли зеленые блики. Мне нравилось смотреть на голубей, гнездящихся в трехгранных тополях, и слушать песни пересмешников. Увидев осенью или весной косяк перелетных птиц, я радовался, как ребенок. Выпь, присевшая у сточной канавы в поисках лягушек, дарила мне заряд хорошего настроения на весь день. Здесь же, в Африке, прекрасные птицы были на каждом шагу: сидели на деревьях, возились в колючих кустах, расхаживали по земле. Мне они казались смазанными цветными пятнами, зато Мэри знала их наперечет и очень любила. Мне было непонятно, как я мог так опуститься и одеревенеть.

На протяжении долгого времени из огромного царства пернатых я замечал лишь хищников, стервятников и птиц, годившихся в пищу. Впрочем, если перечислять по видам, то даже из этой ограниченной выборки набирался внушительный список, и совесть моя несколько успокоилась. Тем не менее я дал себе слово, что отныне буду обращать на птиц больше внимания и спрашивать Мэри обо всех неизвестных мне видах.

В этот опасный и весьма распространенный грех – смотреть и не видеть – скатиться очень легко. Утрата любопытства всегда предвестник чего-то более страшного. Человек не имеет права жить в мире, красоты которого он не замечает. Я пришел к неутешительному выводу: мое наплевательское отношение к мелкой птице вызвано тем, что большую часть времени я либо читаю, пытаясь отвлечься перед серьезной охотой, либо пью, пытаясь расслабиться после нее. Мейито, находясь в Африке, почти не притрагивался к спиртному, чтобы ничего не забыть, и это вызывало мое восхищение. Мы с Джи-Си, однако, были людьми пьющими, и причина заключалась вовсе не в привычке и не в попытке убежать от реальности. Мы планомерно и целенаправленно притупляли алкоголем чрезмерную остроту восприятия, чтобы не засветить душу, как слишком чувствительную пленку. Объяснение было благородным, что и говорить, но правда заключалась в том, что нам просто физиологически нравилось опьянение, мы любили пьяное веселье, и мисс Мэри мало чем от нас отличалась. Надо проверить, подумал я, может, она уже проснулась.

Мэри еще спала. Она всегда была красива во сне; лицо не выражало ни счастья, ни печали, просто существовало. Сегодня, однако, морщины обозначились резче, и мне захотелось как-то помочь, разгладить их, однако единственное, что мне оставалось, – это дать ей выспаться.

Я вышел из палатки с птичьим справочником наготове и с ходу распознал сорокопута, скворца и щурку. Тут в палатке послышалась возня. Заглянув туда, я увидел, что Мэри сидит на кровати и обувает мокасины.

– Как себя чувствуешь, дорогая?

– Ужасно! Ты в моего льва пульнул первый. Видеть тебя не хочу!

– Ухожу, ухожу.

У периметра я разыскал Кейти и узнал, что наши егеря планируют большую нгому. Пригласили всю Шамбу. Пива и кока-колы между тем не хватало. Я сказал, что съезжу на джипе в Лойтокиток с Мтукой и Арапом Майной и все, кому надо что-нибудь купить, могут ехать с нами. Кейти попросил взять пошо; я пообещал привезти мешок или два, а также сахар. Вакамба были охочи до кукурузной каши, точнее, до той ее разновидности, какую доставляли из Каджиадо и продавали в Индийской дуке, владелец которой был почитателем Ага-хана. Другие сорта популярностью не пользовались. Я кое-как научился отличать нужный сорт по цвету, консистенции и вкусу, но вероятность ошибки существовала, и я надеялся на Мтуку. Кока-кола предназначалась для мусульман и женщин. Арапа Майну я собирался высадить возле первой же масайской маньятты, чтобы он предложил масаи посмотреть на льва своими глазами и убедиться, что он на самом деле убит. На нгому их не приглашали, мероприятие было исключительно для вакамба.

Мы остановились на заправочной станции. Я передал винтовку оруженосцу Отца Мвенги, и тот замкнул ее в стойку для оружия, прикрепленную к спинке переднего сиденья. Кейти отправился в большой магазин при заправке. Я заявил, что пойду к мистеру Сингху за пивом и кока-колой, и приказал Мтуке заправить машину, а потом отогнать ее к лавке Сингха и поставить в тени.

В лавке мистера Сингха было прохладно. С кухни тянуло запахом еды, а с пилорамы – запахом свежих опилок. У хозяина нашлось только три ящика пива, однако он сказал, что возьмет еще два в магазине напротив.

Из соседнего питейного заведения, пользовавшегося дурной славой, вышли три пожилых масаи. Они были друзьями, и мы приветствовали друг друга со взаимным достоинством, к которому с их стороны примешивалась чуть ли не любовь, объяснявшаяся густым запахом шерри «Голден джип». В холодильнике у мистера Сингха стояло шесть бутылок, остальное пиво было теплым; я купил три бутылки; одну взял себе, а две предложил старым масаи. Мы выпили за мисс Мэри и ее льва. Я сообщил, что у нас с мистером Сингхом есть дела, и, извинившись, ушел в подсобку.

Никаких дел у нас не было, просто мистер Сингх хотел, чтобы я с ним закусил и выпил виски с содовой. Он пытался мне что-то рассказать, но я ничего не понял, и мы послали за выпускником миссионерской школы. Выпускник явился в белой рубашке и брюках, заправленных в тяжелые ботинки с квадратными носами, – этот наряд был визитной карточкой его образования и приобщенности к цивилизации.

– Сэр, – сказал выпускник, – мистер Сингх имеет сообщить, что трое масайских вождей пользуются вашей добротой в корыстных целях по части выпивки. Они с утра ошивались в питейном притоне, именуемом «чайная», а как только завидели вас, сразу подбежали, чтобы выклянчить пива.

– Я знаю этих троих. Они вовсе не вожди.

– Слово «вожди» я употребил намеренно, как более привычное для европейского слуха, – сказал выпускник. – Так или иначе, наблюдение мистера Сингха соответствует истине. Они эксплуатируют вашу дружбу, чтобы разжиться пивом.

– Давай проясним одну деталь раз и навсегда. Я не европеец. Мы приехали из Америки.

– Позвольте, сэр, такой категории не существует. Согласно общепринятой классификации, вы европеец.

– Подобного рода классификацию следует немедля откорректировать. Я не европеец. Мы с мистером Сингхом братья.

Я долил в стакан содовой. Мистер Сингх последовал моему примеру. Мы чокнулись, выпили и обнялись. На висящей над нашими головами олеографии родоначальник всех Сингхов правой рукой удушал льва, а левой львицу. Момент был очень трогательный.

– Я полагаю, ты веришь в малыша Иисуса? – спросил я выпускника миссионерской школы.

– Я христианин, сэр, – отвечал он с достоинством.

Мы с мистером Сингхом обменялись понимающими взглядами и сокрушенно