Юрий Гагарин - Лев Данилкин

Гибель Гагарина вызвала колоссальный информационный и энергетический всплеск, «послесвечение» от которого наблюдается даже сегодня. Вы можете написать письмо в любую русскую газету и сообщить, что вам стала известна причина того, что произошло 27 марта 1968 года; ваше мнение напечатают — даже если вы придете к выводу, что все дело в колдовстве. Общее количество свидетельств о жизни Гагарина — и версий того, что произошло с ним за 12 минут этого злосчастного полета — сопоставимо. Одних описаний облачности в то утро хватило бы составителям сводок Гидрометцентра на год. «Катастрофа века», эта смерть вписывается сразу в две парадигмы — мучающее нацию происшествие, не получившее объяснения (у американцев это убийство Кеннеди, у англичан — смерть Дианы, у шведов — убийство Пальме, у поляков, похоже, — Качиньский), и ранняя гибель национальной иконы (Цой, Джеймс Дин, Че Гевара, Монро). Нация не просто пытается гальванизировать своего любимца, но и, косвенным образом, чувствует свою вину: «Почему не уберегли? Он ведь национальное достояние. Его надо было в золотое кресло посадить и не пускать никуда» (1).

Смерть раньше естественно-биологического возраста была в кругу, где вращался Гагарин, скорее правилом, чем исключением; у него постоянно погибали друзья и знакомые, причем особенными, не похожими на обычные, смертями. Лучший друг Дергунов в Заполярье (разбился на мотоцикле). Товарищ по первому отряду Бондаренко (сгорел в сурдокамере). Генеральный конструктор и гагаринский сэнсэй Королев (зарезали на операции). Космонавт Комаров (сожгли заживо в спускаемом аппарате). Близкий друг, летчик Гарнаев (погиб в горящем вертолете). Наставник, парашютист-инструктор Никитин (столкнулся головой в воздухе с другим парашютистом). Неслетавший космонавт Нелюбов (бросился под поезд). Список этот можно продолжать.

Страннее всего в «гибели Гагарина» даже не сама гибель — а отсутствие окончательного, общепринятого объяснения. Погода была нормальная, самолет исправен, летчики здоровы — и затем мертвы. Нет ни какой-либо очевидной — ни официальной версии.

«За время своей пятидесятилетней деятельности по созданию ракетно-космической техники, — разводит руками относительно всей этой истории конструктор Б. Е. Черток, — я бывал председателем, либо членом, либо любопытствующим специалистом многих десятков разного рода аварийных комиссий. Как правило, удавалось установить причину аварии однозначно. Даже когда космический аппарат погибал в миллионах километров от Земли. Случалось, что вероятных причин того или иного отказа в сложных больших системах могло быть несколько. Возможны и сочетания нескольких событий, приводивших к единому трагическому исходу. В этом случае в заключениях комиссий появляется формулировка „наиболее вероятной причиной следует считать…“. Как правило, после нескольких запусков или в результате наземных экспериментов „наиболее вероятная“ версия оказывается единственной либо появляется другая, однозначная и бесспорная» (2).