Чумные псы - Ричард Адамс

— Кому-нибудь другому? — озадаченно переспросил доктор Бойкот. — Что вы хотите этим сказать?

— Ну, я сейчас не могу объяснить, только… — Мистер Пауэлл спрятал лицо в ладонях. Потом, подняв глаза, проговорил: — Я, наверное, еще не совсем поправился. Я хотел сказать… ну, то есть…

К своему ужасу, доктор Бойкот увидел — если только ему не показалось, — что глаза мистера Пауэлла полны слез. Доктор Бойкот поспешно заговорил:

— Ну, ладно, ладно, давайте пока оставим этот разговор. Вернемся к нему попозже. Пока займитесь своими обычными делами. Кстати, пока вас вчера не было, Эврил закончила с этим аэрозолем. Совершенно безнадежная штука — вторую группу кроликов тоже пришлось полностью уничтожить. Понятия не имею, как они собирались предлагать такую халтуру на продажу. Отняли у нас кучу времени. Мы им, разумеется, выставим счет за кроликов. Ну что ж, если до тех пор не увидимся, жду вас завтра в три часа дня.

В тисках тумана и голода Шустрик разыскивал лиса, блуждая по холмам и скалам сна. Лил холодный дождь, и дважды, когда Шустрик оказывался на гребне холма, перед ним на мгновение появлялась, но тут же исчезала знакомая фигура седого человека с палкой, в плаще и желтом шарфе.

— Ну-ну! — говорил Шустрик вслед исчезающей фигуре. — Так я и побежал за тобой! Ты кажешься настоящим, но это не так. Мне надо отыскать лиса, иначе мы умрем в этих ужасных холмах.

Шустрик дернулся и взвыл от ужаса.

— В чем дело? — сердито проворчал Раф, очнувшись от сна. — Чего ты орешь как резаный?

— Ох, Раф! Мне такое приснилось! Прости, это, наверное, от голода. Мы уже больше трех дней ничего не ели — ни гусеницы, ни жука…

— Знаю. Ну и что с того? Три дня, четыре дня… Спи! Не знаю, как тебе, а мне хочется хотя бы поспать спокойно.

— Я бы что-нибудь съел, Раф. Ну хоть что-нибудь. Ну хотя бы…

На Шустрика вновь нахлынула голодная летаргия и как бы придавила его своей мягкой, тяжелой лапой. Он спал и видел во сне собачий блок и табачного человека, а проснувшись, обнаружил, что во сне забился под Рафа чуть ли не наполовину.

— Лодо, — пробормотал Шустрик. — Да, это была Лодо…

— Ты это про ту суку с висячими ушами? От нее постоянно несло паленым.

— Да, она рассказывала мне…

— Что?

— Помнишь, она рассказывала, что белохалатники заставляли ее дышать каким-то дымом, вроде того, что у табачного человека. Они надевали ей что-то на морду, чтобы она дышала только этим дымом.

— Ну и что?

— Сперва он ей не очень нравился, но потом ей все больше и больше хотелось дышать им.

Раф повернул голову, пытаясь выкусить блоху из своей мохнатой шерсти.

— Так и мы, — сказал Шустрик. — Когда нас здесь больше не будет, когда мы не будем больше голодать и мерзнуть, когда все кончится, нам захочется обратно.

— И когда же это?

— Когда умрем.

— Если умрешь, то уж умрешь. Спроси у лиса. Сверху из заполненного туманом ущелья донесся грохот камешков и цокот овечьих копыт. Два-три камешка покатились в пропасть и стукнулись о землю далеко внизу.

— Мухи на оконном стекле, — сонно пробормотал Шустрик. — Смотреть, конечно, не на что, но им никак не пробиться через стекло. Не то чтобы очень уж сильные, но куда сильнее нас. Как черное молоко…

— Черное молоко? Где оно?

— Оно было в такой яркой плошке, которая стояла на потолке. Очень хитрая штука. Долго нельзя было на него смотреть, иначе оно закипало. А потом, понимаешь, дождь, он остается в небе, покуда людям не захочется, чтобы он упал вниз. Если дождь останется, то отчего бы не остаться молоку? Или Кифу? Я думаю, Киф не умер. Так что в черном молоке нет ничего удивительного.

— Раньше мне это как-то не приходило в голову.

Еще много долгих часов они дремали и просыпались, укрывшись от ветра у подножия Могучего утеса. А внизу, за нагромождением битого камня, лежала узкая полоса Козьего озера — ни единого деревца, ни травинки, ледяная вода и скалы.

После того как два дня назад пес по имени Хват покинул их, Раф с Шустриком без особой цели продвигались к югу; они перевалили через Серый утес, спустились в долину Валунов, а потом вдоль подножия восточной стены Старика проследовали в унылую безлюдную долину, эту зубастую каменную пасть, уснувшую у погасшего огня зимней ночи, — место, где голод, энергия, да и сама жизнь казались совершенно неуместными, будто среди лунных кратеров. Лишь облака и чайки высоко в небе сохраняли здесь свое легкое движение — плывущее небо над застывшей землей.

— Скоро табачный человек придет, — сказал Шустрик, осматриваясь в сгущающихся сумерках.

— Только не сюда.

— Нет, но ведь и здесь совсем как там, правда? Для чего бы нас там ни держали — ну, ты знаешь где, в блоке у табачного человека, — к нам, то есть к собакам, это не имело никакого отношения и ничего хорошего не сулило. А здесь — все это тоже не имеет к нам никакого отношения.

— А знаешь, Шустрик, мы здесь уже были. С лисом. Я гнал овцу вон по тому холму, покуда она не свалилась. А потом мы спустились и съели ее. Помнишь?

— Кажется, это было так давно. Лис теперь не вернется.

— Шустрик, а ведь там, в скалах, есть пещера. Помнится, я видел ее той ночью. Давай-ка заляжем там, а утром поищем овцу. Уж как-нибудь я ее завалю.

Как и обещал Хват, ночью подтаяло, и с первыми лучами рассвета снег почти полностью сошел. Однако Раф проснулся сердитый и вялый, он повыкусывал блоху себя в боку и вновь завалился спать, положив голову на передние лапы. Поблизости овец не было видно, а идти искать ему не хотелось.

После полудня Шустрик с трудом спустился к озеру, попил воды и вернулся. Затем он разбудил Рафа, и вместе они отправились разыскивать останки той овцы, которую некогда они загнали в пропасть; однако у подножия крутой скальной стены они обнаружили лишь клочья шерсти да голые кости. Они возвратились в пещеру ни с чем и провели там третью голодную ночь.

— Ничего удивительного, — повторял Шустрик в тишине. — Нет ничего удивительного в черном молоке. Делают же люди черный хлеб, да и овцы у них, если они захотят, бывают черные. И тучи они делают черными, когда хотят, чтобы дождь пошел. — Затем он решительно добавил: — Раф, я намерен искать лиса. А если не найду, пойду в долину к какой-нибудь ферме и сдамся людям. Все лучше, чем подыхать с голоду…

Раф прямо-таки закипел, словно старый чайник, забытый между камнями. С отчаяния он стал издеваться над другом:

— А как же твое песье достоинство? «Надеюсь, мы умрем своей смертью». Не забыл?

— Ох, Раф…

— Давай, давай, проваливай! Разрази меня гром, если я позволю, чтобы меня снова бросили в бак к белохалатникам! Лучше сдохну здесь, так оно спокойнее. А насчет поисков лиса, говорю тебе, Шустрик, если у тебя это получится, я сделаю так, что на нас сверху посыплется еда. Договорились? На то и на другое шансы нулевые.