Двум смертям не бывать - Наталья Шнейдер

Бертовин усмехнулся. Склонился вперед, тяжело опершись о стол.

— Тебе приказали ее стеречь, а ты поможешь бежать. Это называется предательство. И хорошо, если отделаешься изгнанием.

— Казнить не посмеют. Былых заслуг многовато. — Усмешка была отнюдь не веселой. Что ж, если выбор таков, значит, так. Но девочку на костер он не пустит.

— Пусть не посмеют. Будешь стоять на эшафоте под похоронные псалмы и улюлюканье черни, пока с тебя снимают доспех. «Вот шлем коварного и вероломного рыцаря. Вот цепь коварного и вероломного рыцаря…»

— Плевать.

— А потом, когда разобьют щит, отнесут в церковь на носилках, под покровом, точно покойника. И…

— Заткнись!

— И отпоют. Живого, — припечатал Бертовин. — Из-за бабы.

— Не твое дело.

Бертовин аккуратно сложил пергамент, спрятал за пазухой.

— Что ж, наверное, ты прав. Не мое. Поступай как знаешь. Но я клялся служить тебе верно, а не помочь в самоубийстве.

— Вот, значит, как, — сказал Рамон.

— Да, так. На меня не рассчитывай. И втянуть в это Хлодия я тоже не позволю.

— Хорошо. Воля твоя.

Бертовин перегнулся через стол, сгреб рыцаря за грудки.

— Остановись, умоляю. Да, она спасла тебя, но она знала, на что идет. Ни одна баба в мире не стоит позора.

— Ни одна кара в мире не стоит чести, — ответил Рамон. — Не хочешь помогать — проваливай. Но я сделаю то, что считаю нужным, с тобой или без тебя.

Бертовин выпустил одежду, выпрямился. Выдохнул:

— Я ее убью.

— Через мой труп.

Воин грязно выругался. Осекся, встретившись взглядом с господином. Стремительно развернулся. Хлопнула дверь.

Рамон уронил голову на руки. Если уж Бертовин не понял, то суду двадцати рыцарей объяснять будет бессмысленно. Значит, после того как отвезет девочку и вернется, все так и случится: разбитый щит, разорванное одеяние. И доживать век он будет никем. Ни имени, ни звания, ничего. Но жить как ни в чем не бывало, зная, что, считай, своими руками отправил на костер невиновную, тоже неправильно. И дело не в страсти, чтобы там ни думал Бертовин. Будь на месте Лии воспитатель, или Хлодий, или любой из братьев, Рамон поступил бы так же.

Просто потому, что по-другому нельзя.

Вот Эдгар, тот бы понял. Но Эдгара рядом нет, да даже если бы и был, что проку?

За спиной тихонько скрипнула дверь. Рамон развернулся. И как ни погано было на душе, расхохотался. Невозможно было удержаться от смеха, глядя на хрупкую девушку, одетую в наряд, сшитый на рослого широкоплечего мужчину. Горловина съехала набок, рукава болтаются, а подол приходится подбирать, чтобы не наступить ненароком.

— Пугало, да? — улыбнулась Лия.

— Ну…

— Мог бы и соврать. — Она опустилась рядом. — Пусть, зато я наконец-то похожа на человека и хочу есть.

— Отлично, — обрадовался Рамон. Глядишь, девочка и вправду придет в себя. А то ведь смотреть больно.

За обедом он старательно болтал о пустяках. Потом проводил девушку в свою спальню. Селить ее в комнатах, предназначенных для челяди, не хотелось. Мало ли. С Сигирика станется вломиться в дом и попытаться уволочь ведьму обратно в темницу. А его спальня на втором этаже, просто так не доберешься. Впрочем, к чему врать самому себе? На самом деле просто отчаянно хочется, чтобы все стало, как было. Только пролитого обратно не собрать, и то, как Лия на миг замерла на пороге комнаты, сказало больше любых слов.

— Прости, — произнес Рамон. — Я не хотел напоминать о… Словом, ты сказала, что ничего не вернуть, и я не собираюсь пользоваться… — Он мысленно выругался. Да что такое, все наперекосяк! — Но в этом доме только в моей комнате есть засов изнутри.

Это было правдой, челяди подобной роскоши не дозволялось.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом. Поэтому запрись и не открывай никому, кроме меня. Я быстро. Справишься?

Лия кивнула, бледная и серьезная. Боится. Все равно боится, и словами здесь не поможешь. Может быть, просто послать за Амикамом и попросить прийти? А самому остаться с девочкой, чтобы не боялась? Нет, нельзя. Амикам наверняка считает его виновником всех несчастий. Надо идти самому.

— Принести что-то из дома? — спросил Рамон. — Напиши отцу, что нужно, я передам.

Она снова кивнула, устроилась за столом, быстро-быстро покрывая пергамент буквами. Заглядывать через плечо рыцарь не стал. Захочет — сама расскажет, а не захочет, значит, и говорить не о чем. Пропади оно все пропадом, он впервые не знал, как подступиться к женщине. А все вместе и вовсе представало сущим безумием: рисковать всем ради бывшей любовницы. Пожалуй, Бертовин был не так уж неправ. Как, оказывается, все было просто раньше и как запутано теперь. Впрочем, кого винить, кроме себя?

Девушка свернула письмо, не запечатывая, протянула Рамону. Тот спрятал листок за пазуху.

— Я скоро.

Баловаться условными стуками он не стал. Голос Лия узнает, а все остальное — игры в тайну, сейчас не до них.

— Господин не принимает, — заявил слуга, не собираясь отступать за калитку.

Рамону отчаянно захотелось вмазать по наглой морде. В последний раз угодничал, кланялся чуть ли не до земли, а сейчас и поприветствовать забыл, как полагается.

— Передай господину письмо дочери. — Рамон протянул свернутый лист. Опасаться, что прочтет, нечего: чернь неграмотна. — И еще передай: если Амикаму дорога ее жизнь, лучше бы ему принять меня.

Калитка захлопнулась перед носом. Рыцарь стал ждать. Плохо, что полгорода увидит его здесь. С другой стороны, все знают, что они давние друзья, и было бы странно, если бы он не решил сам сообщить отцу ведьмы, что казнь отложена, а сама ведьма под его присмотром. Если Амикам примет… должен принять, не глуп же он, то все поворачивается как нельзя лучше. Бертовин орал так, что все слуги слышали. И сейчас, когда — если — Лия окажется в безопасности и придут за ним, кто угодно подтвердит: Рамон разругался с человеком, что все эти годы был его правой рукой. И ни Бертовина, ни Хлодия, ни их людей не тронут. А как Амикам будет прикрывать своих — его забота.

Калитка снова распахнулась: теперь за ней стоял сам хозяин.

— И ты посмел явиться ко мне?

— Когда твоя дочь будет в безопасности, станешь волен казнить или миловать, — ответил Рамон. — Если останется кого. А до тех пор, может, есть смысл говорить не на улице?

— Заходи.

В дом его не провели, усадив в беседке посреди сада. Удобное место: резные решетки ничего не скрывают, не подкрадешься, не подслушаешь. Хотя кому подслушивать: чужих в доме нет, а слуги в госпоже души не чают.

— Говори.

— Не так давно ты ездил к родне за неделю пути. Сможешь вывезти Лию из города — так, чтобы никто не знал?