Очень древнее зло - Екатерина Лесина

— Видит то, что желает видеть. Её нельзя убивать, — клинок свистнул, рассекая воздух, и степняк кивнул себе. — Пока нельзя. Если она здесь, то ей что-то надо. Если она забрала чужое лицо, она знает, где та, кому это лицо принадлежит.

И приведет?

Или нет?

Или это не имеет значения?

…смотри, Ричард. Внимательно смотри, — матушка шепчет на ухо, и дыхание её горячо. Это дыхание обжигает шею. Холодные пальцы давят на плечи, толкая к зеркалу, в котором колыхается чернота. — Не бойся, дорогой… ничего не бойся. Просто смотри.

И чернота расступается.

Он видит… площадь, укрытую легкой дымкой тумана. Белые камни. Белые стены. Белые статуи, которые возвышаются над домами.

Серебро щитов.

И суровые лица воинов.

— Что ты видишь? — матушкины руки причиняют боль. — Ну же, Ричард?! Что ты видишь?

— Ничего, — он заставляет себя отвернуться. — Ничего!

И вывернувшись из её рук, убегает.

— Врешь! Ты должен увидеть! Должен! Её крик летит в спину. И подгоняет.

Ричард задыхается от бега. И прячется. В старой башне. В древней башне. Под самой крышей. Крыша давно прохудилась, и в башне сыро. Даже летом. На камнях проступает вода, словно слезы, но это ничего.

Главное, матушка почему-то никогда не искала его там.

Не могла?

Снова морок. Нельзя верить. Воспоминания? А действительно ли это воспоминания? Тварей множество, и среди них найдутся те, что с радостью внушат Ричарду что угодно. Он ведь слабый.

Слабый… слабый.

— Нет, — это он произносит вслух. И возвращается.

На площадь.

Сколько времени прошло? Немного. Ничего не изменилось по сути… та же давящая белизна, в которой однако нет ничего от чистоты. Солнце.

Туман.

Или дым. Он едва-едва поднимается над камнем, словно сочится из него. И тает, не добравшись до края площади.

— Обойти можно?

Туман не выглядит опасным. Но… Ричард чувствует его жадное ожидание. Готовность принять людей. Провести… куда?

Для чего?

— Можно… — Лассар задумчив, и в голосе его слышится сомнение. — Но выйдет дольше.

Туман вздыхает.

И прижимается к камням.

— Прямо, — рядом встает посол Ладхема. — В конце концов, кто знает, что скрывается на других улицах. — Стоит рискнуть…

Стоит ли?

И Ричард взмахом руки отправляет пару Легионеров. Они ступают на площадь и… ничего не происходит. Туман по-прежнему клубится.

И расползается белесыми обрывками, которые просачиваются в камень.

Сквозь камень.

— Хотел вам сказать, — рядом оказывается степняк. Другой. Брат Теттенике, которая… которая повисла на Светозарном. Она что-то говорила, запрокидывая голову, вглядываясь в лицо. — Это… не моя сестра.

— Уверены?

— Нет. Боюсь, здесь я ни в чем не могу быть уверен.

Еще пять шагов.

Сквозь туман. И он приходит в движение. На поземку похоже. Зима в горах начинается именно с поземки. Мелкий белый снег, колючий, ледяной, сыплется из низких туч. А ветер подхватывает его, кружит, рассыпает на горных тропах, чтобы поднять сотней белоснежных змей.

— Моя сестра никогда не стала бы вести себя так.

— Как?

Смех Теттенике заставил туман заволноваться.

— Недостойно. Ко всему мне казалось, что у нее на сердце другой.

Тот ли, который со шрамом? Ричард не удивился бы.

Он и не удивился. Даже обрадовался. Если на сердце другой, то отказ не обидит. Ему бы не хотелось никого обижать.

— Я… не стал бы спорить с выбором сестры, — степняк тоже глядел на туман, на тонкие ленты его, что потянулись вслед за Легионерами, спеша прикоснуться к черным доспехам. И отпасть, и снова подняться, собраться из полупрозрачных клочьев.

Что же это…

— Но кем бы ни была эта женщина — она не моя сестра.

— Возможно.

Середина площади. И Легионеры кажутся такими… маленькими? Ненастоящими? Здешним расстояниям не стоит верить… а где-то с другого края доносится крик, полный боли.

Он заставляет степняка вздрогнуть. Смуглая рука сжимает рукоять сабли. А сам степняк пригибается, словно перед прыжком.

Легионеры…

Туман добрался до колен.

А они идут.

Шаг за шагом. Шаг… еще немного и они окажутся на границе статуй. Еще… шаг. И Ричард считает их про себя. А туман в какой-то момент теряет интерес. Ленты, что дотянулись почти до груди, сползают, да и сам он уходит в камень. Почти.

И пробирается к краю.

Встает.

Лепит…

— Мама, — выдыхает степняк.

— Нет, — Ричард на всякий случай положил руку на плечо человека. — Это не ваша мать. Вам кажется.

— Понимаю, но… проклятье! Это будет сложно.

— Может, — брат Янош кривится, и кажется, что он того и гляди разрыдается. — Может, опять споем?

…споем, споем, споем…

Площадь вдруг оживает. И туман поднимается, одну за другой вылепляя плотные фигуры. Люди… люди и снова люди! Сколько их здесь…

Смех.

Крик. То ли боль, то ли радость, не разобрать.

Белые одежды. Алые одежды. Одежды, расшитые золотом и драгоценными камнями. Высокие прически. Паланкины, поставленные на плечи обнаженных рабов, но и темные их кожи расписаны узорами. Всадник, что спешился, но коня не отпустил. Так и увяз на краю многоцветной, многоглазой, многорукой толпы, что смотрела на Ричарда из глубины времен.

— Что за…

— Слава императору, — глухо произносит Лассар, кулаком касаясь груди. И звук от прикосновения металла к металлу разнесся над площадью ударом колокола.

И опустился на колено человек в белой тоге, склонил голову, увенчанную венком из золотых ветвей. И хрупкая дева в алом платье с лицом, укрытым маской.

И та, что стояла за ней.

За ними.

Люди вставали на колени, один за другим. И это было безумием. Но оно отозвалось единым криком:

— Слава! Императору! Слава!