Дети заката - Тимофей Алексеев

Ну, вот он, последний виток водоворота. И даже не виток — полвитка. И воронка, в которой нет воды. Яма! Глубокая чёрная яма! И летит он, как в преисподнюю, вместе с обласом. А вода, она рядом, вокруг него. Колодец с водяными стенами. И уже над Лешим вода! Чёрной волной, словно крышкой, закрывает небо. Пропал и облас. Темнота. И он один в этой чёрной яме.

Но вот голубой поток живой воды, сильный и напористый, он бьёт из-под земли и даже в черноте колодца мерцает и светится. И это голубое, как небо, свечение обволакивает безжизненного Лешего, вдыхает в него свою живительную силу. А потом с силой и каким-то стеклянным звоном, словно о камень, разбивается сосуд, выталкивает его на чистый белый песок, искрящийся при солнечном свете.

И рассеялся туман, исчезла огромная птица, птица Гамаюн. Всюду голубое небо, как тот живительный поток, что выкинул Лешего на поверхность…

И вдруг, почувствовав свой вес, почувствовав земное притяжение, пал с неба наблюдавший, марлевый. Пал на распростёртое тело на белом песке, и они снова соединились. Снова стали одним целым — душа и тело. А в приоткрытые глаза, впервые за столько дней и ночей, пока крутил водоворот, резанул на мгновение земной свет. Первый земной свет…

Господи всевышний! Когда это кончится? Не понимаю, что творится со мной? Откуда все эти люди? И пасмурно, солнца нет, тьма наступает. Что хотите от меня, люди, закрывшие свои лики повязками? Вы скрыли цвет лица, но вы теперь подобны белым стенам и боитесь, чтобы вас я не признал и не увидел… Когда же наступит день? Кругом только сумерки. Как ушла Ведея, ещё не было дня, словно унесла она его с собой. Как ушла на солнце, так и свет для меня погас. Помогите же мне! Верните мне день! Дайте мне солнце!

Я живой человек! Я не могу жить без света! Я же дитя солнца! Верните его мне! Ходят беззвучно, будто по воздуху, шагов не слыхать. Рвут своими руками мои веки, свечою лезут в глаза. Чего они хотят? Смерти моей хотят — вот и солнце спрятали.

Слышу плач… Неужели это ещё плач Ведеи несётся по реке? Но река уже, наверное, кончилась, остался ручеёк. Нет, и ручейка нет. Грязная лужа с тухлой водой, потому что нет свежести — спёртый воздух закрытого подземелья.

Кругом идут часы, стучат в воздухе, стучат в голове — весь мир будто часы. Что они отсчитывают? Время, отмеренное мне? Пусть ещё идут! Я хочу жить! Хочу жить! Только много ли осталось? Часы? Минуты? Когда затухнет моё сознание? Пусть ещё идут часы! Пусть идут!

Я же ничего ей не сказал… Я ещё ничего не сделал… И куда придёт сын? К кому он придёт? Помоги мне, Ведея… Да откройте окна! Эй, кто-нибудь! Откройте окна! Впустите солнце, наконец! Оно же бьётся в шторы и стёкла! Дайте свежий воздух! Я не хочу умирать! Стучите часы, стучите…

Скоро придёт Ведея, она даст мне много чистой, живой воды и солнца! Она сама солнце… Заря… Зорюшка… Я плачу — но нет слёз, кричу — а губы мои неподвижны… Нет, ты ушла… Ты отдала меня чужим людям… Знать, прогневал тебя, чем — не знаю. И ты не слышишь меня…

В тишине раннего утра Леший впервые открыл глаза. Он смотрел на женщину, сидящую рядом на железном стуле. Она опустила голову на плечо, и струйка слюны из полуоткрытых губ осталась мокрой тонкой полоской на белом халате. Глаза были закрыты, а тёмные круги у глаз говорили, что эта женщина здесь давно. На коленях рука с обручальным кольцом подрагивала, и пальцы нервно шевелились. Она спала.