Выстрел в Опере - Лада Лузина

— Короче, в Киеве, — упростила Чуб. — Тогда, пожалуй, булгаковский трамвай можно условно считать нашим. Хоть он и задавил Берлиоза в Москве. Но спер-то он его из киевской повести!

— И «Голгофа», — сказала Маша, — на которой казнен булгаковский Христос Иешуа Га-Ноцри, тоже из Киева. Она стояла на Владимирской горке, рядом со второй Лысой Горой. И в романе «Мастер и Маргарита» Иешуа тоже принимает смерть на Лысой горе.

Она замолчала.

«Голгофа» стояла на Михайловско-Владимирской горке, у подножья которой лежала Царская площадь, по которой бежал булгаковский трамвай…

Раньше Маша никогда не замечала, насколько «Мастер и Маргарита» киевский роман.

Москва была только сценой, подобной сцене МХАТа, где в 20-х годах, срывая аншлаги, разыгрывалась сугубо киевская пьеса «Дни Турбиных» — о киевской революции.

— И Берлиоз из Киева. И Воланд тем более наш, — развила приглянувшуюся собственническую идею певица.

— Нет, — возразила Маша. — Демон сказал, Миша, как и Миша Врубель, не видел в нем демона. Врубель написал своего «Демона» с женщины, которую любил. А Булгаков Воланда…

— Тупо содрал у Куприна! Я только так и не поняла, при чем тут революция?

— А я так и не поняла, при чем тут я, — сказала Катя. — Но если это я, почему меня называют «змеей»?

— Потому что характер у тебя соответствующий, — охотно разъяснила ей Даша.

— Змеей не страшно, — отчужденно ответила Маша. — Сила Киевиц — сила Земли. Сила природы, сила Огненного змея, которого слепые сочли Сатаной и которого Киевица Марина заковала ради равновесия сил, а наша Кылына пыталась освободить на Купалу.

— Освободила, — исправила Чуб. — Но мы всех спасли.

— В заговоре сказано «змея-Катерина и две сестры ее». — Вид у «змеи» был крайне мрачный. — Получается, — сказала Катя, — тот, кто писал этот заговор, знал: пророчество сбудется. В Киев третий раз придут Трое. И одной из этих Трех буду я — Катерина?

— Предположительно ты, — присовокупила историчка. — О чем он предположительно знал. Имя может быть совпадением. И смерть твоей прапрабабушки под трамваем тоже может быть совпадением. И схожесть двух произведений может быть совпадением.

— А мой дедушка Чуб утверждал, что три совпадения подряд совпадениями быть не могут! — заспорила Даша. — А у нас как раз три трамвая… Четыре. Или один? Я запуталась!

Маша посмотрела в окно.

Справа проплывал оперный театр, в девичестве — Городской.

Театр, в котором Митя Богров убил Столыпина и 50 миллионов людей.

Театр, в котором Миша Булгаков смотрел оперу «Фауст» 41 раз.

И Куприн мог посмотреть ее.

А мог и не посмотреть…

Но, как бы там ни было, он точно знал о Мефистофеле, ставшем в «Звезде Соломона» Мефодием Тоффелем.

И Булгаков, взявший имя Voland из «Фауста» Гете, где сам Мефистофель представляется «дворянином Воландом», знал о нем точно.

И не трудно предположить, что история о нечистом, явившемся доктору Фаусту (записанная в 1536 издателем Шписом, переписанная в 1598 богословом Кайе, в 1674 — врачом Пфитцером, обессмерченная в 1832-м великим Гете и воспетая в 1860 году в опере Гуно), и вдохновила двух литераторов написать произведения о Сатане.

Вот только трамвай в этой средневековой истории, развернувшейся в Германии у подошв Лысой Горы Броккен, не фигурировал. Первый в России трамвай курсировал по Киеву, по Александровскому спуску, лежащему у подошв второй Лысой Горы. И в момент его появленья трамвай сочли очередной сатанинской машиной.

Все вроде бы очень логично.

Трамвай — сатана.

Но сколько же все-таки было трамваев?

Подумав, Маша отправила прочь приблудившийся гумилевский трамвай вместе с теорией совпадений профессора Чуба.

Решила рассуждать как историк. Оперируя фактами.

Итак. В 1894 году у них на глазах — точно! — произошли два события.

Анна Горенко нашла Лиру в Царском саду.

И кабы Аннушка не нашла талисман, она б не встретила Демона, не встретила б — не злилась бы на него 1 сентября, не злилась бы — не «пролила» б свое масло, Богров не убил бы Столыпина, революции не было б…

Получается, революция стала неизбежной в тот миг, когда Ахматова взяла в руки Лиру!

За семнадцать лет до того, как Богров нажал на курок, за двадцать пять лет до того, как Берлиоз попал под трамвай.

«Берлиоз» попался уже тогда — 31.12.84!

(Но 1.9.11 — неизбежность революции можно перечеркнуть, как сделала это в своем конспекте Кылына, вычислившая: достаточно, чтобы AAA не сказала «ничего не значащую, тривиальную фразу»…)

«Отлично, — похвалила себя Маша. — Идем дальше».

Того же 31.12.84 каких-то полчаса спустя на Царской площади женщина (предположительно прапрабабушка «змеи-Катерины») тоже попала под «сатанинскую машину», как Берлиоз.

Свидетелем чего стал репортер А. Куприн (без всяких предположений — уходя, историчка улучила момент заглянуть в «Энциклопедию киевской старины» и признать пропечатанного в числе именитых киевских деятелей усача). Крик «убила, машина сатанинская человека убила» и предсмертная записка, найденная у убиенной, породили в нем идею о чертовщине (без всяких предположений — он сказал это сам!). А переквалифицировавшись из репортера в писатели, он использовал этот реальный сюжет в мистической повести о Мефодии Тоффеле, действие коей, по понятным причинам, происходило опять-таки в Киеве.

Повесть была опубликована в 1917 году (в год революции!). И понятно, что киевлянин Булгаков мог прочитать ее…

А мог и не прочитать.

Сама схожесть двух трамвайных историй, делавшая их такими удобными для сравнения, наталкивала на мысль об отличии.

Под булгаковским трамваем, управляемым женщиной-вагоновожатой, погибло пятьдесят миллионов.

Под купринским — всего одна женщина, бросившаяся под колеса сама, с дивной запиской в кармане:

«Я вас прошу, змея-Катерина и две сестры ее, выньте свой яд из крещеного тела Руси!»

Но и там, и там неподалеку от трамвайных путей вертелся Дьявол, имевший десятки имен…

Кто ж он?

— Тот, кто писал заговор, знал: я буду Киевицей. Мои предки знали, как я буду выглядеть сто лет спустя. Дьявольщина какая-то. — Катя смотрела на дорогу впереди себя.

Ее машина стояла в «пиковой» пробке на перекрестке Владимирской улицы и бывшего Бибиковского бульвара, который Маша упрямо отказывалась именовать бульваром Тараса Шевченко.

— А вы знаете, — посмотрела Даша на экран мобильного, — что уже вечер? Нам через три часа на Старокиевскую гору дежурить. Стемнеет скоро, а мы на кладбище едем! Как в дешевом американском триллере. Никогда не понимала, почему в американском кино все прутся на кладбище исключительно ночью? Что, нельзя туда днем сходить? Я после того, как «Дьяволов ада» смотрела, кладбища и днем-то не сильно люблю.