Выстрел в Опере - Лада Лузина

— Спроси-спроси! — менторски молвила Чуб. — И я отвечу. Про Булгакова ты сама придумала. Революция-трамвай, притянуто за уши. Прости, Маша…

С тем же успехом Землепотрясная могла просить остановиться мчащийся на всех парах электромотор.

— Смотри! — возгласила Ковалева, поднимая над собой, как знамя, конспект Кылыны. — «AAA не прольет»! Кылына сама пользовалась метафорой Михал Афанасьевича: «Аннушка не прольет». Не исключено: именно благодаря роману Булгакова она и вычислила, что это за масло и как вся страна угодила под трамвай…

— Как моя прапрабабушка, — сказала Катя.

Катя сказала это скорее самой себе.

Но Машин трамвай оглушительно затормозил, высекая искры из-под колес:

— Что ты сказала?!!!

* * *

Слегка смущенная столь неадекватной реакцией, Дображанская ткнула в семейный портрет:

— Я не говорила, потому что не думала, что это важно. Мне казалось, камея… Ну ладно. Не знаю, имеет ли это значение, но мою прапрабабушку переехал трамвай.

— Когда? Где? — задохнулась разведчица Прошлого.

— Не знаю. Она жила в Ворожбах. И про ее смерть даже в газетах писали. Она была первой женщиной России, попавшей под трамвай.

— Значит, под один из первых трамваев! А первый трамвай был только в Киеве. Больше нигде в России их не было! — одурела историчка. — Боже, Катя, в каком это было году?

— Кто ж помнит? — кисловато буркнула та. — Газету тетя так и не нашла. Хоть я обещала, что дам за нее еще двести баксов. Нужно было пообещать больше?

— Сколько твоей прапрабабушке было лет, когда она попала под трамвай? Когда она родилась?

— Документов не сохранилось. А это важно?

— Возможно, — сказала Маша торжественно-мрачно, — это немыслимо важно. Я думала, все, о чем я говорю, касается пятидесяти миллионов. Но не исключено, что это касается лично тебя. Я видела, как в 1894 году какая-то женщина попала под трамвай. Точнее, не видела, Мир видел. Я забыла сказать. Даша как раз стала кричать из-за Мира, а я всегда сбиваюсь, когда на меня кричат, я не могу, когда нервничаю. А «Рать» больше не действует…

Уяснив концепцию: главное, чтобы Маша не нервничала — Катя взяла историчку за руку и аккуратно усадила ее на диван.

— Все. Мы тебя внимательно слушаем, — пришибла она беспокойную Дашу начальственным «мы».

Чуб ершисто дернула плечом, но послушалась и стала слушать внимательно.

— 31 декабря 1894 года, после Рождества… — начала Ковалева.

— Рождество после Нового года, — не удержалась Чуб.

— До революции, по старому стилю, Рождество было 25 декабря, — растолковала студентка. — А 31-го, в канун Нового года, на Царской площади, в самом начале Александровской улицы погибла женщина.

— А это где? — Даша бесстрашно отбила негодующий Катин взгляд. — Я ж по делу!

— Царская — нынешняя Европейская площадь. Александровская улица — нынешний Владимирский спуск. Мир развернул меня, сказал, чтобы я не смотрела. Наверное, мне нужно было смотреть, — запоздало раскаялась Маша. — Наверняка это было то самое, что мне «должно знать». Там действительно был один журналист. Из газеты «Киевлянин». Он дал мне бумагу. То есть не мне дал, а Миру. То есть не дал. Мир украл у него…

— Он еще и ворюга! — ернически проблеяла Чуб.

— Даша!!! — гаркнула Катя.

— Молчу-молчу, — прогудела певица. — Но, по-моему, вы все забываете, он — убийца и сатанист! С ним нельзя иметь дело.

— Если это нужно для дела, его можно иметь и с самим Сатаной, — сказала Катя.

— Кстати, по логике — Булгаков тоже сатанист. Он же писал, что Дьявол — хороший. — Даша просто не умела молчать!

— Дьявола не существует. Сатану выдумали люди, слепые! — осатанела Маша.

— Значит, и Булгаков слепой? — нашлась Чуб.

— Он не мог быть слепым! Он — великий писатель! И он — не сатанист! И Мир — тоже! Он был сатанистом при жизни, а это не считается!

— Дарья!!! — гавкнула Катя.

— Да молчу я, молчу…

— Бумага, которую Мир выкрал у журналиста, лежала в кармане женщины, бросившейся под трамвай, — сказала разведчица. — То есть это Мир говорил, что она практически бросилась, — он видел. А еще он видел, как она переводила через площадь девочку. Девочка выжила. Возможно, Катя, — обратила она взгляд на «предположительно ведьму», — это были твои прабабушка и прапрабабушка?

— Возможно. — Кате осточертело предполагать. — Прабабушка погибла во время первой мировой, документов тоже не сохранилось. — В руках у правнучки оказался мобильный, бывший по совместительству мини-компьютером. — Скажи еще раз, как называлась газета?

— «Киевлянин».

Катерина набрала слова «Киев. „Киевлянин“. Трамвай» и запустила программу «поиск».

— «Первый раз киевский трамвай был упомянут в романе Куприна „Яма“, действие которого происходит в Киеве», — прочла она секунду спустя. — «Куприн работал журналистом в газетах „Киевское слово“, „Киевлянин“, „Жизнь и искусство“. В 1894 в чине поручика вышел в отставку и приехал в Киев. До 1901 года жил в Украине, преимущественно в Киеве». «В Киеве Куприн пережил первую несчастную любовь». «В Киеве Куприн стал профессиональным писателем».

— Куприн, Ахматова, Булгаков, — хмыкнула Чуб. — Какое-то литературное дело! Сплошные писатели и поэты. Ведьмы и колдуны!

Маша встала с дивана.

Все, кто приезжал в Киев, точно попадали в один и тот же капкан — переживали несчастную любовь и начинали писать: стихи, рассказы, картины.

«Остается узнать, что Куприн написал здесь что-то о демоне, дьяволе или колдовстве…

А ведь написал! — дернула она головой. — Я не читала. Я читала у Петровского!»

— Добавить в поиск «Куприна»? — Катя заклацала кнопочками. — «Киев. Трамвай. Куприн». Что мы имеем?

— А Куприн был прикольный. — Даша имела о нем личное мнение. — Он летал на воздушном шаре. И поднимался на аэроплане с Заикиным. Чуть не разбился.

Маша поднялась на цыпочки.

Неужели тот, кого Красавицкий назвал «нашим Толстым», был Куприным?

Куприн приехал в Киев в 1894. Как раз тогда, когда они были там…

— «По Александровской улице, — воспроизвела Катя новую находку в инете, — сверху, бежал трамвай, выбрасывая из-под колес трескучие снопы фиолетовых искр. Описав кривую, он уже приближался к углу Бульварной. Какая-то пожилая дама, ведя за руку девочку лет шести, переходила через Александровскую улицу…»

— Не фига себе! — Чуб плюхнулась на освобожденный Машей диван. — Это же…

— «…дама, вздев руки вверх, обернулась и рванулась к ребенку. В этот момент трамвай налетел на нее».