Золотая шпага - Юрий Никитин

Ее голос был нежный и слегка укоризненный:

– С чего бы я стала о них думать?

– Оля, – сказал он как можно более взрослымтоном, – тебе сколько лет?

– Двенадцать, – ответила она тихо, – но я ужедавно не играю в куклы, Александр Дмитриевич.

– А во что играешь? – спросил он и тут же прикусилязык.

Она прямо взглянула ему в глаза:

– Я ни во что не играю, Александр Дмитриевич.

– Гм… А где твои родители?

Он пытался сменить тему, но девушка не отпускала взглядомего лицо:

– Разговаривают. Чересчур громко, потому я вышла подышать ночнымвоздухом. Как вам удалось выбраться?

– Не помню, – ответил он небрежно. – Тебе не хо­лодно?

– Очень, – ответила она после паузы. – Если выхотите предложить свою рубашку, я… не откажусь.

Он ощутил, что проигрывает. Попробовал отшутиться:

– Но тогда я превращусь в кусок льда!

– С такими волосами на груди? Как у медведя, которымменя пугаете. И я представляю, как под ними тепло.

Горячо, подумал он с неловкостью. Лоб взмок, по спиневот-вот побежит струйка. И от него будет разить потом, как от коня послестипльчеза.

Он сопел, мучительно искал, что сказать и как отшутиться,но, на его счастье, послышались неторопливые шаги. Он мгновенно отступил втень. Чересчур поспешно, но так убежал и от ответа.

Немного погодя показался французский солдат. Когда подошелближе, Засядько увидел знаки различия капрала. Солдат был немолод, в немчувствовалась неторопливая уверенность, солидность.

– Мадемуазель, – сказал он отечески, – вы рискуетепростудиться… Это вам не солнечная Франция! Здесь мрачно и сыро даже в июле.А уж ночами здесь полно вампиров, призраков, летучих мышей и разнойнечисти, на которую богаты здешние земли…

– Не спится, – ответила она. – Вам тоже?

– Старые раны ноют. Чуют беду.

– Будет штурм?

– Да, – ответил он невесело. – Вчера прислали парламентера…Я его видел. И слышал, что он сказал. И как сказал! А ялюдей знаю.

Засядько чувствовал, как она встрепенулась. Голосок ее ожил.

– Как он?

– Это настоящий.

– Что значит «настоящий»?

– Надежный. Таким доверяют как друзья, так и враги. Но утаких и друзья настоящие, и враги – смертельные.

После паузы она сказала дрожащим голоском:

– У него наверняка есть враги…

В полутьме было видно, как ветеран пожал плечами:

– У кого нет врагов, тот не человек… Не задерживайтесь,мадемуазель. Здесь ночи сырые как в могиле. О моя солнечная Франция!Увидеть ее еще раз и умереть…

Он пошел дальше, кашляя, и шаг его уже не казался так тверд,как вначале. Оля обернулась к темной нише, где затаился Засядько. Голос ее былтихим, с грустью:

– Жалеете, что не удалось убежать? Не из каземата, от меня?Родители считают меня чересчур откровенной, подруг это пугает тоже. Мама неможет понять, что со мной стало, а я… я понимаю.

Он понял, что должен задать вопрос:

– Почему?

– Потому что… появились вы.

У него вырвалось:

– Оля, побойся Бога! Ты совсем ребенок. А была вовсе…голым червяком в пеленках.

– Александр Дмитриевич, еще родители начали собирать газеты,где писалось о боях в Италии, походе через Альпы… И о вашей архипелагскойэкспедиции. Я прочла все, где упоминалось о вас, как только научиласьчитать. Это было нетрудно, мама эти места обвела красным карандашом.А теперь я сама собираю газеты, где хоть словом упоминается о вас. Этосовсем-совсем другой мир! И я, соприкоснувшись с ним, уже не могу вместе сдругими девочками сплетничать о нарядах, лентах и бантах… хотя одеваться умеюне хуже. Они знают только тот мир, в котором живут. Они даже не подозревают,что есть другой! А я знаю, хотя живу в их мире… А так хочу чего-тонастоящего!

В ее голосе было недетское страдание. Засядько,чувствуя себя все скованнее, поцеловал ей руку, как взрослой, отступил:

– Мне надо идти. А то скоро хватятся.

– Вы… обратно в темницу?

– Прощайте, солнечный ребенок, – сказал он, исчезая втемноте.

Последнее, как он запомнил ее, это отчаянные глаза в половинулица и рука, что метнулась к медальону и коснулась пальчиками, будто девочкапыталась почерпнуть то ли силы, то ли утешение.

Чтобы спуститься к своему подземелью, нужно было пробратьсячерез анфиладу плохо освещенных, а то и вовсе не освещенных залов.Светильники не горели, немцы берегли свиное сало, а французы при необходимостибрали с собой факелы. Засядько неслышно скользил в темноте, в сердце осталсянепонятный щем. Оля, солнечный ребенок, невесть как попавший на сырую и мрачнуюземлю, политую кровью…

От стен еще шло тепло, камни прогрелись за жаркий день, носнизу тянуло холодом, и он представил себе, каково сейчас в его подземелье,зябко передернул плечами.

Звериное чутье заставило его застыть на месте. Тьма здесьбыла как чернила, перед глазами от напряжения начали плавать цветные пятна.Когда он решил было, что ему почудилось, и хотел было сделать еще шаг, ноздриуловили запах. Пахло табаком. И не простым, как он определил вскоре, аизысканным, с дорогими примесями.

«Хорошо, что я не пристрастился к этой дурнойпривычке, – подумал он с облегчением. – Человек, который затаился,мог бы почуять меня еще раньше». А теперь он по запаху чувствует, где тотстоит, хотя и темно, хоть глаза выколи…

Внезапно в черноте возникла багровая искорка. Похоже,человек повернулся лицом. Еще через пару мгновений послышалось сопение.Незнакомец раскуривал трубку, багровая искорка заалела, осветила нижнюю частьлица.

Де Артаньяк, узнал Засядько. Он ощутил, как гневначал разгораться, а пальцы стиснулись, будто уже держал врага за горло.Мерзавец посмел так грубо обращаться с ребенком! Хрупким, как цветок, нежным,как пыльца на крыльях бабочки! Если уж жаждет показать силу своих рук, пустьвстретится лицом к лицу с ним, покажет, на что способны его руки и сколь далекопростирается его отвага…

Краем глаза он уловил движение в дальнем конце анфиладызалов. Мелькнула женская фигурка, исчезла в тени. Затем женщина выглянула из-заугла уже ближе, прислушалась к шагам, на цыпочках перебежала через освещенноеполной луной место. Ого, подумал он невольно. А она из какой тюрьмывыбралась?

Даже в мертвенном лунном свете было видно, что она двигаетсялегко и грациозно. Ее длинные черные волосы свободно падали на прямую спину, вглубоком декольте дразняще выглядывали крутые груди. Лицо чистое, смелое, совздернутыми скулами, широким ртом. Глаз он не рассмотрел, только широкие темныевпадины, но брови у незнакомки были узкие и красиво изогнутые.