Разборки олимпийского уровня - Валентин Леженда

— Да Ламия, наверное, сперла, — махнул рукой Асклепий. — Уже неделю, зараза, ходит по покоям Аида, гемоглобин свежий ищет. Видно, забрела случайно в мою лабораторию и в холодильник полезла, а тут кровь концентрированная.

— Я не понял, — возмутился Гермес, — у тебя здесь что, проходной двор?

— Да замок цифровой на дверях сломался, — пояснил врачеватель, — а без Гефеста мне его не починить. Вон вчера сюда Эрот забрался, меня в тот момент в лаборатории не было, так этот гад весь спирт выпил и груди силиконовые стащил. Зачем они ему, ума не приложу.

— Ну, чтобы Эрот безразлично прошел мимо такой полезной вещи, — усмехнулся Дионис, осторожно рассматривая на ладони блестящую пластину с иглой.

— Идите, в общем, мужики, к Аресу, — подвел итог их милой беседе Асклепий. — А я пока отдохну немного, лягушек попрепарирую.

— Садюга, — презрительно бросил Гермес, сладко зевая.

— Ну что, пошли? — обратился к вестнику богов Дионис. — Другого выхода, я вижу, нет, а проверить на предмет Одиссеева отцовства мы обязаны каждого из бессмертных.

— А может, он нам добровольно свою кровь отдаст? — предположил Гермес.

— Чего? — удивился бог вина. — Ну ты, братец, бывает, и сморозишь. Арес, и чтобы добровольно что-то отдал! Да он удавится скорее. От него шлака в кузнице не допросишься, не то что крови.

— Это ты верно подметил, — проговорил Асклепий, любовно поглядывая на круглый аквариум с резвящимися лягушками. — Он во время моих регулярных олимпийских медосмотров ни разу мочу на анализ не сдавал. Все некогда ему было. Я уже к Зевсу обращался, так, мол, и так, вразуми сыночка, но куда там. Короче, на сахарный диабет я так Ареса и не проверял.

— То-то он дерганый весь какой-то, — задумчиво изрек Дионис. — Может, и впрямь сахар у него повышенный?

Асклепий безразлично пожал плечами:

— А мне какое дело, это его проблемы. Ладно, кончайте трепаться и беритесь за дело.

— Легко сказать, беритесь за дело, — недовольно буркнул Гермес, и они с Дионисом, тихо матерясь, покинули медицинскую лабораторию Асклепия.

Было в этом что-то обидное, словно кто-то специально издевался над наследником Итаки, водя его за нос.

Хотя почему кто-то?

Да сам же Посейдон и издевался, и это вскоре стало ясно, как… как дважды два.

Прибили волны морские судно Телемаха к землям киммерийцев, но и ежу (морскому) было понятно, что никакими одиссеями здесь и не пахнет.

Да и что вообще мог делать царь Итаки в этих кошмарных местах? Сей вопрос казался неразрешимым. Какие темные дела он мог вершить на угрюмой серой равнине, было для Телемаха загадкой.

И главное: что мешало его отцу развернуть свой корабль и приплыть домой? Какие такие обстоятельства?

Враги? Боги? Женщина?

Первое весьма сомнительно, поскольку врагов у Одиссея среди смертных практически не было. Все его любили, и все с ним дружили. (Наглая ложь. — Авт.) Да в Аттике вообще не было ни одного героя, кто не пил бы вина с хитроумным царем Итаки. (А вот это уже более-менее похоже на правду.)

Боги?

Гм… Ну, в общем, вполне возможно. Боги Одиссея не любили за наглость его, за анекдоты обидные, да мало ли за что еще? Боги вообще не любили всех, кто так или иначе среди смертных выделялся и был сильно популярен.

Версия сама по себе, конечно, неплохая, хотя и требует специального обмозгования. Но, с другой стороны, зачем богам гонять Одиссея по белу свету, когда можно просто шарахнуть с Олимпа молнией, и все дела.

Женщина?

Что ж, тоже в принципе вероятно. Хорошо зная своего папашу, Телемах не сомневался, что Одиссей вполне способен потерять голову ради пары стройных хорошеньких ножек. О страсти царя Итаки к молоденьким девушкам знали даже сами олимпийцы, и Эрот с Гименеем в свое время по распоряжению Зевса безуспешно пытались вразумить любвеобильного грека. (Раскаленными щипцами. — Авт.)

Естественно, в результате всех этих дел Одиссей был не раз бит ревнивой Пенелопой. Но Телемах прекрасно понимал отца, всегда выказывая с ним в данных вопросах полную солидарность и безоговорочно принимая в семейных баталиях сторону Пенелопы. (Так для здоровья было полезней.)

Итак, существовало три версии. Из них две более или менее правдоподобные и одна весьма сомнительная. Телемах все-таки надеялся, что все обстоит на самом деле не так сложно, а намного проще и банальнее. Просто в жизни чаще всего верным оказывается то предположение, которое в силу своего идиотизма даже в нетрезвую голову прийти не может…

— Они точно здесь были, — сказал Паламед, обнаружив на каменистом берегу пустые амфоры из-под вина и сломанную дубину Аякса. — Мы с ними разминулись где-то на сутки.

— Сутки? — удивился Телемах. — Что ж, похоже, временной разрыв увеличивается. Интересно, зачем мой отец сюда приплывал?

Паламед пожал плечами:

— А сатир его знает, может быть, клад прятал.

— Какой еще клад?

— Ясное дело, пиратский.

— Но-но! — Телемах погрозил другу пальцем. — Ты это, за языком-то следи, думай, что говоришь.

— А что такое? — обиделся Паламед. — Я же не сказал, что он пират. Я имел в виду, что он клад зарыл, отобрав его у пиратов.

— Подобной чуши я давно уже не слышал, — буркнул Телемах, вглядываясь в остроконечные скалы на горизонте.

— По-моему, там в горах водопад. — Паламед указал куда-то вправо. — И речка, если я не ошибаюсь.

— Что, искупаться решил? — усмехнулся наследник Итаки. — Ладно, возвращаемся на корабль.

— А-а-а-а, — хрипло донеслось из-за ближайшего валуна, и на греков выскочил непонятный патлатый мужик с длинным мечом.

— Бежим! — взвизгнул Паламед и стремглав бросился к кораблю.

— А-а-а-а, — продолжал реветь кошмарный незнакомец, — носатые, порубаю…

Телемах, по своему обыкновению, очень быстро взвесил все “за” и “против”. В смысле, сын Одиссея решал, бежать или драться.

— Да на фиг мне все это нужно? — резонно произнес он и в несколько мощных прыжков почти достиг корабля. (Весь в папочку. — Авт.)

А корабль-то уже отплывал.

— Куда?!! — взвыл Телемах. — Сволочи, вернитесь.

Испуганные греки бросили своему вожаку веревку, и, крепко ухватившись за нее, наследник Итаки проворно вскарабкался на борт. Затем поймал Паламеда и дал ему пару раз сандалией под зад.

— Носатые, — прорычал на берегу зверообразный мужик, — запомните мое имя. Я Конан-киммериец, и, великий Кром тому свидетель, я найду вас, куда бы вы ни поплыли.

Греки дружно показали Конану отставленные средние пальцы.

— А-а-а-а, — в бессильном отчаянии взревел киммериец и, как ошалелый, зигзагами помчался по равнине.