Вейн - Инна Живетьева

Юрка закашлялся, подавившись, и Егор стукнул его по спине.

– Блин, круто! А он чего не рвется служить? И вообще амулеты носит. Как их… языческие!

– Вейны, к сожалению, часто бывают суеверными. Они живут в нескольких мирах и с несколькими богами в душе. Это грех, и я молюсь за своих братьев.

– Нужны Дану ваши молитвы! А Шэт – это кто?

Евсей быстро перекрестился.

– Один из падших ангелов.

– А пресветлая Иша?

– Святая, чудотворница, покровительница сирот. Много добра людям сделала. Она – как образ матери для тех, кто был ее лишен. Если хочешь, я расскажу или дам прочесть ее житие.

– Не надо, – отказался Юрка. – И так все ясно.

Евсей поднялся.

– Ну, тогда поехали. Благослови Всевышний!

Снова тряслись в телеге. Теперь оба спутника сидели впереди, Егор слышал, о чем они говорят.

– По их разумению, чем больше ориентиров знаешь, тем больше тебя ценят. Особенно если другому они неизвестны. Ну, навроде ты один туда можешь попасть, тебе и слава, тебе и деньги. Никто, ясное дело, делиться не желает. И встречаться друг с дружкой опасаются – вдруг маячок подвесят? Их, кто эдакое делать умеет, не любят. В таком таланте лучше и не признаваться, не ровен час, шею свернут. Так, на всякий случай.

– Конкуренция, – подсказал Юрка.

– Не без того. Суета.

Евсей причмокнул губами на сонную лошадь, пошевелил вожжами.

– Еще, видишь, какая закавыка, очень уж разнятся те, кто на Середине рожден, и пришлые. Первые вроде свои, тутошние. А другие…

– Понаехали.

– Ну да. Этим, которые с других миров, тоже в обиду: здешним-то выбирать не приходилось. Живут себе и живут. А им, как срок выйдет, или родню бросай, дом, или дар бесполезным станет. Попробуй, привыкни, когда только что все дороги на выбор. А женку с детьми за собой перетащить не у каждого вейна-поводыря получится – из своего мира хуже всего тянуть. Да и обживаться на новом месте не всякая баба согласится. Чай, не с одного конца улицы на другой переехать. Все чужое, язык и тот забудется. А куда без корней?

Егор слушал и думал об отце. Представлял, как вернется домой и скажет: «Папка, спасибо!» Ведь представить жутко: он бы даже не помнил Пшелес. Не было бы Ольшевска, Верхнелучевска, множества гарнизонов, в которых довелось пожить. Родьки бы не было, Талки, друзей-приятелей.

Заскрипела телега – это монах растянулся на подстилке из соломы. Вожжи перехватил Юрка.

– Сосну чуток, – сказал наставник.

Придерживаясь за обрешетку, Егор пробрался вперед и сел рядом с Юркой. Тот покосился недовольно.

– Чего надо?

– Спросить хотел. Как думаешь, Дан придет за тобой в скит?

Юрка поскреб обожженную щеку.

– Да на черта я ему сдался?

– А Грин должен, – больше себе, чем соседу, сказал Егор.

– Повторяй это каждый день перед сном, – язвительно предложил Юрка. – Глядишь, сработает.

– Что ты как!..

– То! Поплачь еще! Соскучился, не соскучился… Мамочка-папочка у него там остались, ай-яй-яй, горе какое!

Егор вцепился в скамью, чтобы не вмазать Юрке по роже.

– Я же говорил, у нас война.

– Заладил… Ну и что? Зато ты можешь вернуться. В принципе.

Егор вспыхнул:

– «В принципе»? А ты хоть понимаешь, что это такое – война? Не в книжках-кино, а на самом деле?

– Нет, и что дальше?

– Заткнись, вот что!

Вранье все: первый бой, а руки не дрожат, и совсем не страшно. Просто фигурка в темно-сером обмундировании упала, не добежав до крепости. Егор передернул затвор и взял на мушку следующую. Толкнуло отдачей. Зейденец схватился за живот и рухнул на колени. Егор чертыхнулся, но добивать не стал: патроны нужно экономить.

Взвизгнуло, брызнуло каменным крошевом – пуля пришлась в край бойницы. Остро чиркнуло по подбородку. Егор промокнул ссадину о плечо, подумав злорадно: «Мазилы!» – и снова прицелился. Как в тире. Даже мысли не мелькнуло, что это – люди, что они стреляют в ответ из настоящего, не учебного, оружия.

Потом штурм затих. Егор сидел, навалившись на стену, и разминал уставшие пальцы. Они пахли порохом и ружейной смазкой. Камень грел спину сквозь футболку. Болело плечо, в которое упирался приклад. Рядом переговаривались, булькали водой во фляжках, с кряхтением стягивали сапоги, матюгались, стонали. Дым над лагерем давно рассеялся, самолеты не летали, и казалось – все кончилось. Когда к ним спрыгнул лейтенант, Егор посмотрел на него с улыбкой. Думал, тот скомандует: «Отбой! Выходим из крепости». Но Миддель снял фуражку, вытер лоб и сказал:

– Смену привел. Идите отдыхать.

Для сна отвели место на нижнем ярусе древней казармы. Там уже лежали вповалку с десяток солдат, пришлось их потеснить. Егору бросили камуфляжную куртку, он свернул ее и запихнул под голову. Закрыл глаза – и поплыла дорога, по которой спешил в Верхнелучевск, заблестели разбитые стекла автобуса, мелькнула желтая косынка, трепещущая на ветру. Талкин голос спросил с укором: «Почему ты меня не нашел?» Родька сощурился: «Слабо! Не пройдешь! Там же крысы. Увидят, что ты один, и ка-а-ак кинутся!» Егор хотел возразить, что нет тут никаких крыс, но язык не ворочался.

Проснулся, как от толчка, и приподнялся на локте. Громкий храп заглушал редкие выстрелы. Надышали, и воздух стал густым, пропах потом, дегтем и куревом. Тускло горела керосиновая лампа, пристроенная на балке. Егор снова лег, потрогал подбородок. Ранка запеклась корочкой, из-под нее сочилась сукровица.

И вот тут накрыл страх. Он был громадным, точно на Егора высыпался кузов песка – ни пошевелиться, ни вздохнуть. Чуть бы в сторону пуля – и все! Как ординарца Макса, как водителя рейсового автобуса. Как тех четверых, которых снесли в подвал и накрыли брезентом. Чуть меньше везение – и его бы уже не было. Вообще. Нигде.

Затолкал в рот костяшки пальцев, вцепился зубами, но страх не уходил, и Егор пополз за каменный выступ, подальше от спящих. Скорчился в маленькой нише. «Война, война, война!» – колотилось в голове, и от этого хотелось кричать. Он стреляет – по людям! И эти люди стреляют по нему. Вчера не убили, могут сегодня. Пуля или шальной осколок. С чего он взял, что с ним этого не случится? С любым может. И не только тут, в крепости. С ребятами из интерната – Родькой, Захаром, Стасом, Вэлькой. С Талкой. С отцом.

Даже с мамой.

«Прекрати!» – приказал беззвучно и ударил себя по губам. Во рту сделалось солоно.

Они продержатся до подхода войск. Зейденцев выбьют за границу. «Я – солдат. Не сметь!» Сжал в кулаке отцовскую бирку. Острые углы больно врезалась в кожу.

«Солдат», – вспомнил ожесточенно. Окопался в чужом мире. А ведь готовился. Учился стрелять. Нормативы сдавал. Книги таскал у отца. Присягу заучивал. Гордился, что делом занят, и на других порой снисходительно посматривал. А теперь они воюют, а он – отсиживается. Дезертир!