Место в Мозаике (сборник) - Алексей К. Смирнов

…Выморков сварил Ши в семи кастрюлях разного достоинства.

Стряпня затянулась, жертвенную трапезу отложили до утра.

– Так хозяюшка распорядилась, – благодушно напомнил Выморков, погружая в кастрюлю вилку. Он нацепил на нее вываренное ухо, похожее на шляпку гриба.

Предчувствуя судьбу, растекающуюся по жилам питательным соком, Холомьев вздохнул:

– Говорю же вам – у меня аллергия. Прыщами пойду, волдырями.

– Да полно тебе, выварилась на славу, – усомнился Брат Ужас. – Четыре часа кипела, вся выкипела. Не будет никаких волдырей. Предназначеньице впрыснется, усвоится…

– Запрут, – в ужасе твердил Горобиц, глядя на ухо. – Джокер донесет.

– Не посмеет, – возразил Холомьев.

Эта беседа происходила ранним утром. В то время, когда Выморков нанизывал на вилку мистические деликатесы, Брон стоял в телефонной будке, на городском вокзале.

– Там людоеды, – сказал Брон в трубку, назвал адрес и отключился, не слушая дежурного. Поехал домой.

Он подсчитал и равнодушно открыл, что не так уж долго его не было.

Тетрадь лежала там, где он ее оставил: в стопке бумаг, окно распахнуто. По подушке змеился черный женский волос. Познобшин присел, вытащил рукопись, вялой рукой начал писать. Сначала написал: "Город", и две страницы следом, потом – "Луна", и еще чуть-чуть. Написал: "Вселенная", в пальцах появилась твердость, перо забегало по бумаге. Брон писал и все не мог остановиться, пока не онемели пальцы. Он отложил ручку, прочел:

"…Ши страшно боялась, вот в чем соль. Она была до смерти напугана. Не знала, что ей делать, что сочинить – придумала инопланетян, приплела папу и маму… А сама говорила, что все готова отдать – лишь бы остаться, не сгнить. Она хотела быть человеком, но в этом ей было отказано. Только по-человечески умереть. Тогда она попробовала быть кем угодно еще, но не вышло. Вот и распорядилась. Принесла себя в жертву всепожирающим обстоятельствам. А со мной – что со мной? Сочувствовала мне? Негодовала? Она открыла мне великий, как ей казалось, секрет: если тебе надоело быть кем-то – просто повторяй без конца, что ты – нечто другое. Старая, проверенная уловка. Если часто улыбаться, то рано или поздно станет весело. Если бесконечно долго твердить себе, что ты не человек – ты перестанешь быть человеком. Она не успевала. Бесконечно долго – это было не для нее. Но я могу успеть, у меня достаточно времени. Я-то думал, что нужно что-то еще, кроме этого, но она возразила, что нет, она тоже так думала раньше, повторения достаточно. Ши говорила, что людей осталось мало – я да она, Иван да Марья, мы прозевали, замешкались, остальные уже приноровились к новой форме существования, а значит – придется к ним притираться, тренироваться, упражняться. Изо дня в день. И тогда наступит момент… Наступит миг, когда я взгляну на мир холодным взглядом постороннего. Стану пламенем, раком, случайным ветром, арифметическим действием – чем угодно. У меня будет многое на уме, и я, наконец, перешагну горизонт. На горизонте – коллективное бессознательное, воля и представление, то бишь поля и синие леса. Автобус рычит по-медвежьи. Мчится туча, похожая на рваную краюху, нагоняет страх на стадо подсолнухов. Скелеты коровников, обесцвеченные и высушенные солнцем. Красивые дали. Кое-где сверкает инопланетная сталь, попирающая Эдем. Прочие атрибуты Эдема: ржавчина, косые избы, впечатанные в землю почти по шляпку. Газетная мебель в домах, черно-белые новости…"

Брон поднялся, подошел к зеркалу. Натужно улыбнулся, потом еще, еще и еще.

Собственно говоря – с чего он взял, что является человеком? Недоказуемо.

Может быть, он вовсе не человек. Да нет – он точно не человек.

Легко-то как, хорошо.

А вот поиграть в человека он не против.

Как там это делается, ну-ка…

…Брон начал с того, что извинился перед Ящуком.

– Простите меня, Мирон Борисович, – сказал он с чувством. – У меня были серьезные обстоятельства, проблемы. Я вам клянусь, что больше ничего подобного не повторится.