Место в Мозаике (сборник) - Алексей К. Смирнов

Холомьев доил рукомойник, плескал в лицо воду и отхаркивался в помойное ведро, стоявшее под раковиной. Выморков задумчиво пил чай. Горобиц, шевеля губами, чертил на столе узоры, Брон стоял у окна и смотрел на калитку, карауля безнадежные чудеса.

Все были одеты.

Ши сидела за столом и медленно тасовала колоду. Потом, так и не раздав, отложила карты и сказала:

– Может, хватит играть? Выбор у нас небогатый.

– Угу, – кивнул Брат Ужас, высасывая блюдце.

– Славно развлеклись, – согласился Холомьев, вытираясь. Он отбросил полотенце и тоже сел за стол. – Чего еще не было? Овощи были, звери были, люди тоже были… насекомые, птицы, мертвая материя – все было.

– Рыб не было, – пробормотал Горобиц.

– Хлопотно, – пожал плечами Холомьев.

Брон отвернулся от окна, подошел и оперся о стол руками.

– Процесса так и не было, – напомнил он. – Ни шагу из шкуры.

Брат Ужас усмехнулся:

– Чего ж ты, мил человек, хочешь. Игра – она игра и есть. Суетная забава, праздность.

– Ну, в богов мы сыграть попробуем, – возразила Ши. – Не совсем процесс, конечно, да и богами не станем, но можно все сделать очень правдоподобно…

– Тогда уж и в чертей, одно и то же, – Холомьев чиркнул спичкой. Он раньше не курил, но вконец распоясался, наупражнявшись в незнакомых поведенческих паттернах.

– Мы в них и так давно играем, – отмахнулась Ши. – Под конец нужно попробовать что-то настоящее, созидательное.

– Что мы можем созидать? – поморщился Брон. – Только душу травить. Строить из себя творцов Земли, Луны… И почему – под конец? Мы что разбегаемся?

– Вы можете оставаться, – Ши встала и скрестила руки на груди. – Но мне пора. Меня зовут папа и мама. Мне пора к ним.

Стало понятно, что она все давно решила.

– Тарелка прилетит, – глаза Горобца округлились. Он окончательно перестал видеть разницу между вымыслом и явью.

– Поэтому я предлагаю прибраться, отдохнуть, – продолжала Ши, не обращая внимания на его слова, – и к вечеру быть готовыми. Помойтесь, побрейтесь, думайте о высоком. А на закате приступим к последнему действию. Мы очень близко подойдем к правде, вплотную… Я обещала стать вашей судьбой – и стану. И вы сделаетесь судьбами друг друга – насколько, конечно, пожелаете. Один из признаков божественности – отсутствие принуждения… Я уже дала Брату Ужасу необходимые инструкции.

Все посмотрели на Выморкова. Тот буднично кивнул.

Познобшин неприятно удивился: он считал, что Ши выделяет его из компании этих психов – несомненно, опасных; однако получалось, что с одним из них у нее был некий уговор, о котором ему, лицу, как он думал, доверенному, ничего не известно. И с одним ли?

Ши, похоже, угадала его мысли.

– Технические детали, дорогой, не больше, – добавила она успокаивающе.

Брон помолчал, борясь с нарастающим раздражением.

– Делайте, что хотите, – сказал он и начал рыться в стопке кассет. Он решил все-таки посмотреть фильм, который хотел показать радушный Вавилосов. За неимением лучшего.

Ши не стала ему мешать.

– Вы уже выбрали, кем нарядитесь? – спросила она остальных.

– Мой покровитель тебе, хозяюшка, известен, – пробасил Выморков. – Имею дерзновение изобразить.

– Это идола, что ли, который головы рубит? – презрительно скривился Холомьев.

– Тебе идол, а мне – светоч и заступник, – с достоинством ответил Брат Ужас.

– Холомьев, с каких это пор вы позволяете себе критику в моем присутствии? – заметила Ши строгим голосом. – Ведите себя прилично. Вы же человек почти что военной дисциплины.

– А-а, пропади оно, – протянул Холомьев и уже привычно выложил на стол ногу.

Каким бы ни казался он прежним, случившаяся метаморфоза вселяла отвращение и страх. Внутри Холомьева что-то сбилось, бородка зашла за бороздку; он изменялся ненатурально, фальшиво, через силу, но все же менялся. Трансформация еще не завершилась, и Холомьев выглядел, как чинный партийный активист, которому вдруг пришло в голову изобразить сумасшедшего. Получалось у него стыдно, неуклюже.

– Лично я буду Иисусом Христом, – сообщил Холомьев. – Таким же загадочным и недоступным. Буду делать, что вздумается. В каждом моем жесте будет суровая истина, но – тайная. Все, что мне нужно, это рубаха до полу и какой-нибудь веночек.

Брон, демонстративно включил телевизор, сделал звук погромче. Но фильм не вечен, он кончится, и что тогда? Удавиться? Человек, задохнувшийся в петле, выглядит особенно мерзко. Самоубийство только подчеркнет человечность, поскольку это, как с недавних пор стал думать Познобшин, самый естественный и разумный людской поступок.

На экране появился медведь. Он жрал ягоды и грибы; к нему тем временем уже приближался беззаботный вирусоноситель.

– А вы, Горобиц? – спросила Ши. – Какому божеству вы симпатизируете?

– Симпатизирую?! – Горобиц, до сих пор тихий, перестал бормотать; голос его сделался визгливым. – Симпатизирую! Симпатизирую!..

Он выскочил из-за стола и начал возбужденно метаться по комнате.

– Тише, мешаете, – недовольно буркнул Брон.

– Симпатизирую! … – кричал Горобиц. Больше от него ничего нельзя было добиться. Ши пришлось взять его голову в ладони и пристально посмотреть в глаза. Увидев в черных ямах собственное отражение, Горобец обмяк и сразу ушел во двор. Он не показывался до самого вечера.

– Меня только не трогайте, ладно? – попросил Познобшин, следя за экраном, с которого доносились вопли и вой. – Мне надоел этот театр.

– А мне казалось, что тебе нравится, – голос Ши дрогнул.

– Именно что казалось. Никто здесь не в состоянии выдумать что-то стоящее. Хорошо, что солипсизм – всего лишь несостоятельная гипотеза. Какие-то убогие фантазии. Представляю, что было бы…

– Что это такое, этот твой… псизм, как там его? – заинтересовался Выморков.

– Да вам не понять. Ну, скажем, так: то, что вообразили – то и есть.

– Суетная гордыня, – покачал головой Брат Ужас. – Есть только один, несозданный и невообразимый…

– Бросьте. Все знают, что вы траванулись какой-то химией и стали глючить. Вот и весь ваш несозданный.

Медведь на экране встал на дыбы. Начал подниматься и Выморков.

– Ну, еще не хватало! – рассердилась Ши. – Брон, немедленно извинись.

– Извиняюсь, извиняюсь, – пробормотал Познобшин. – Отстаньте от меня. Веревка, лейка… вы все… Кенгуру раздает лотерейные билеты – это нормально. Кенгуру раздает гондоны – это уже перебор. Вот канитель-то…

– Ка-а-кой кенгуру? – протянул Холомьев, кривляясь.

Брон не ответил. Ши присела рядом с ним.