Место в Мозаике (сборник) - Алексей К. Смирнов

Выморков затопил печь. Огонь бушевал, но он все подкладывал и подкладывал поленья. Наступили сумерки; небо прояснилось, из трубы летели встревоженные искры. Холомьев поглядывал на часы, прохаживался по комнате и время от времени бил себя кулаком в растопыренную ладонь. Он был одет в ветхую ночную рубашку, которую нашел в шкафу Вавилосова. Венок Холомьев сплести не сумел и просто навтыкал себе в волосы репьев. Взгляд его сделался подчеркнуто скорбным, уголки губ опустились – то ли печально, то ли гадливо. Кроме того, он зачем-то отобрал у Выморкова посох. Брат Ужас уступил, поскольку решил, что обожаемый небесный покровитель обойдется без палки. Правда, он плохо представлял, как выглядит его кумир, и действовал сообразно интуитивному прозрению. Разбил на макушке сырое яйцо, смазал шевелюру и бороду. Раскрасил лицо сажей, намазал толстые губы старой помадой, которой разжился в спальне. Разделся, препоясал чресла посудным полотенцем, поупражнялся в грозном рыке и остался доволен. Наткнулся в чулане на пыльные ласты, связал их вместе и через шею закинул за спину: то крыла, сказал он Человеческому Сыну, который все быстрее и быстрее бегал по комнате, не обращая на приготовления Брата Ужаса никакого внимания. Потом Выморков начал расставлять кастрюли, выбирая те, что покрупнее, разложил ножи. Жар усиливался, рубаха Холомьева пошла пятнами; Выморков обливался потом и отчаянно чесался: невиданные, экзотические паразиты из далеких заповедников ударились в панику и начали исход.

Горобиц съежился в углу, изо всех сил стараясь напустить на себя хитрый и загадочный вид, но это ему не очень удавалось: зубы стучали. Кого он пытался изобразить – непонятно; впрочем, никто и не спрашивал, возбуждение нарастало. Ши развлекалась с карточной колодой: тасовала ее, гнула и ломала карты, веером раскладывала грифов и русалок. Ее лицо заострилось, и Брон вспомнил о сроке, который она называла: месяца два. Сомнительно.

Джокер, забытый, лежал под столом, покрытый пылью.

– Что же ты не наряжаешься? – осведомилась Ши, не поворачивая к нему головы.

– Некем.

– В Бога не веришь?

– Верю.

– Правильно делаешь, – пробормотала Ши, вытягивая бубновую русалку и вглядываясь в карточные глаза.

– А чего ты сама-то ждешь? Начинай, пока они совсем не свихнулись… Кто ты там – Изида? Лилит?

– Всего лишь Ши, – вздохнула та, отодвинула карты и встала. – Что ж, ты прав – пора. Сиди здесь. Я позову.

Она вышла.

Выморков сунул в топку последнее полено: здоровое, сучковатое бревно. Оно не лезло, Брат Ужас отступил и с силой втолкнул его ногой в самый жар. Огненные мухи хищно посыпались на пол.

– Принеси воды, – попросил Выморков Холомьева.

Тот ответил надменным взглядом и отвернулся.

– Ну, ты принеси, – нахмурился Брат Ужас и шагнул к Познобшину. – Два ведра. Мне отойти нельзя, у меня тут алтарь.

Брон взял пустые ведра и пошел к колодцу, жалея, что не с кем встретиться.

Он их уже наполнил, когда услышал голос Ши, шедший сверху. Брон обернулся и увидел черную фигуру на фоне багровой полосы закатного неба. Ши стояла на крыше, ухватившись за флюгер. Она пыталась придать своей позе торжественность, но необходимость за что-то держаться сводила ее старания на нет.

– Позови остальных! – крикнула Ши.

Брон побежал. Ворвавшись в комнату, он с грохотом поставил плеснувшие ведра и выдохнул:

– Выходите во двор… на вечерю…

– На тайную? – строго спросил Холомьев, останавливаясь.

Выморков отряхнул ладони от древесной трухи и направился к выходу. Но вспомнил о Горобце, вернулся, схватил за руку:

– Пойдем!

– Куда? Куда? – зачастил тот, с ужасом вжимаясь в угол. Познобшин понял, на кого он стал похож: на старого, седого сатира, которого долго и беспощадно били.

Брат Ужас, не вдаваясь в объяснения, дернул и выволок Горобца из дома. Ши стояла, чуть пригнувшись. За ее спиной струился ровный столб мутного дыма. Выморков повалился на колени и ударился челом в листья подорожника. Горобиц отполз под яблоню и приник к белому стволу; Холомьев, полный достоинства, стоял в стороне от всех и ждал не то покаяния, не то аплодисментов.

"Сейчас за ней прилетят", – взволнованно подумал Брон. Что ты трясешься, человече, одернул он себя. Ничего из ряда вон, не надейся. Никто не прилетит.

– Все готовы? – спросила Ши, отбрасывая волосы.

– Готовы, давно готовы, – закивал Выморков.

– Так слушайте: ваша Инь тяжело больна. Инь – это я. Я – вещество, плоть, клейкая субстанция, женское начало. Сейчас меня не станет, останутся одни мужчины – чистый Ян, активный компонент, творческий процесс. Действуйте, пользуйтесь, не ждите! А я исполняю обещанное – как могу. Я растворюсь в вас, сделаюсь вашим причастием, которое свяжет вас в неразрывное целое. А еще – еще я буду жертвой богам: все, как видите, теперь не понарошку, взаправду. Сказка, конечно, ложь, но я стану намеком. В каждой шутке есть доля шутки. Брон!

Брон ступил вперед.

– Тебя кладу во главу угла. Не слушай никого, поступай, как знаешь. Я не успела, мы были бы образцовой парой. Помни, что я говорила!.. Это ужасно просто, я бы сама, но времени не хватило… пришлось иначе, наоборот, очень-очень по-людски… Тело кончилось! все!

Она отпустила флюгер и кинулась вниз головой, на кирпичную кладку, которую Вавилосов готовил для бани. Высота была небольшая, но Ши все рассчитала правильно: проломила себе череп и, для верности, сломала шейные позвонки.