Сто полей - Юлия Латынина

«Справедливости» можно хотеть на вейском. А на аломском и слова-то такого нет. Есть слово «справедливый». Но опять-таки нельзя быть «справедливым» просто так. Если ты, скажем, «справедлив» к истцу, то тем самым несправедлив к ответчику. Арфарра составлял грамматику аломского языка, там было сказано: у аломов прилагательные, как глаголы, бывают переходные и непереходные, «справедливый» обязательно требует дополнения. «Справедливый» к кому?

Айлиль повторила слова Неревена и даже всплакнула:

– Сколько людей не может выбрать между верностью клятве и верностью королю! А если б могли – мир бы остался совсем без песен. Была бы одна роспись на стенах. Дивная, как в покоях государыни Касии.

Король велел позвать Арфарру: тот еще не возвращался с дамбы. И еще этот сон графский… Сну, впрочем, король не верил. Король рассердился, потому вдруг молвил:

– К вам, сестра моя, сватается экзарх Варнарайна.

Девушка побледнела и упала в обморок. Подбежали с криком прислужницы.

Король сжал зубы: «Значит, правда, о ней и Кукушонке. Не будет, однако, горевать о разорванной помолвке. А если через шесть лет… Экзарх глупец: сколько войн начиналось оттого, что король обижался за обращение с сестрой или дочерью в чужих краях. Ни за что так охотно не воюют верные, как за честь госпожи».

Варай Алом поднялся в башню к старой женщине, прижался лицом к холодному стеклу и сказал:

– Великий Вей, что за страна! Только во время войны они и слушаются короля, и они наглы передо мной, а Арфарра со мной хитрит. Пришел граф Най и рассказал мне, что видел во сне Золотого Государя, который отдал ему печать государственного канцлера, и старый Цеб Нахта был с ним. Цеб Нахта подтвердил этот сон и показал печать, и сказал, что Золотой Государь назвал Арфарру шпионом империи. Кому отдать ее, графу Наю или Арфарре?

Ведь граф Най, клянусь божьим зобом, глупей настоящего енота, а Арфарра рад продать меня горожанам и торговцам!

С башни был виден весь ближний мир: горы, как кони, сбежались к морю, вытянули морды, пили; костры на небе, костры в городе и в замке. А это кто сел на игреневого иноходца, как козел на бочку? А, это морской торговец…

– Я не могу выбрать, – сказал король.

Старая женщина удивилась:

– Если не можешь выбрать – пусть выберет посторонний.

* * *

Ванвейлен еще не успел выехать со двора, когда сзади послышались крики. Стража с факелами окружила его и привела в высокую башню над утренней трапезной. Со стен щурились звери, похожие на чертежи: каждый зверь был как бы разрезан пополам и дважды изображен анфас, чтобы ни один кусок зверя не остался невидимым.

Ему велели встать на колени – не перед королем, а перед его старой матерью.

– Я посторонний, – с ужасом сказал Ванвейлен, – я ничего не знаю.

Старая женщина кивнула:

– Ты посторонний, поэтому тебе и решать. Через человека говорит интерес, через постороннего – бог.

А король оглянулся на вооруженную толпу, набившуюся в башню, побледнел и сказал:

– Что это, господа! Неужто я ваш пленник?

Граф Най Третий Енот, застеснявшись, отпихнул одного из самых нахальных дружинников и ответил:

– Отнюдь нет. Но двое человек видели сегодня сон, чтобы вы не верили лазутчику из империи, и они принесли вам большую печать, и мы хотим, чтобы вопрос о печати, по обычаям предков, решил посторонний.

В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел Арфарра. Он был в длинном шелковом платье. Сверху платье было сиреневого цвета, а по подолу шла широкая полоса, расшитая серебряными зверями меж цветов и листьев. Он минуту назад явился со строительства дамбы и так и не успел переодеться, и лапки серебряных зверей были испачканы глиной.

Лицо Арфарры было совершенно бесстрастно. Как всегда, он был безоружен, если не считать подвешенной к поясу тушечницы.

Ванвейлен оглянулся по сторонам. Господи! Небольшой зал был весь набит вооруженными сеньорами, и за ними на стенах теснились, подбадривая их, резные кони и страшные рожи предков. Старая женщина, мать короля, сидела в ворохах палевого шелка и держала в руках подносик, закрытый большим желтым платком.

Вокруг Арфарры не было ни одного человека, и Ванвейлен вдруг с необыкновенной ясностью понял, что, если он скажет то, что хочет от него граф Най, эта вооруженная сволочь тут же убьет Арфарру, а если он скажет не то, что хочет от него граф Най, эта вооруженная сволочь тут же убьет его самого, Клайда Ванвейлена, а Клайду Ванвейлену меньше всего хотелось быть убитым. «Черт побери, подумал Ванвейлен, – это очень хорошо быть посторонним, – только вот что делать, если выбор предоставляется посторонним?».

Старая женщина сдернула с подносика шелковый платок: под платком лежала большая желтая печать, украшенная изображением человека с головой мангусты и зеркальной надписью: «то, что касается общего блага, должно решаться общим волеизъявлением».

У Арфарры на лбу выступила кровь. Он узнал ту печать, которую позавчера вложил одурманенному королю в руку. Куда-то она пропала в ночной суматохе. Арфарра полузакрыл глаза. «Этого человека купили, – понял он, – а печать поднял кто-то из придворных».

– Ты человек посторонний, – сказала Ванвейлену старая женщина, – и мы все хотели бы от тебя услышать, кому надо отдать эту печать: графу Наю или Арфарре-советнику.

Король с детским любопытством глядел на Ванвейлена. Рыцари стали приплясывать от нетерпения. Граф Най оправил реденькую бородку и улыбнулся. Бывший чиновник империи, Арфарра, стоял совершенно неподвижно, и только в глазах его Ванвейлену почудилось отчаяние черепахи, перевернутой на спину.

– Вряд ли, – сказал Ванвейлен, – я имею право называться посторонним, потому что час назад граф Най встретил меня в Нефритовом Покое, и стал наставлять меня, что я должен делать. Он говорил мне всякие гадости по Арфарру-советника, и еще не высохли чернила на его подписи вот под этой бумагой, за которую он думал купить мою честь.

И с этими словами Ванвейлен вытащил из рукава ту самую дарственную, которую написал давеча граф Най, и протянул ее королю.

– И я думаю, – продолжал Ванвейлен в полной тишине, – что граф Най делает странные вещи: он ругает короля за то, что король покровительствует купцам, – а сам граф Най, как следует из этой грамоты, делает в своих владениях то же самое. Так что получается, что граф Най вовсе не хочет заботиться о старых обычаях, а просто хочет, чтобы от налогов, следуемых с купцов, поменьше досталось государству, и побольше – графу Наю.

Тут люди стали перешептываться и переглядываться, пораженные: грамота, данная купцу, возмутила их до третьей души.

А Ванвейлен взял подносик с печатью, подошел к королю и протянул ему поднос.

– Что же до того, кому отдать эту печать, – Арфарре или графу Наю, – это, государь, должен решать не посторонний, а ты сам.