Вообрази меня - Тахира Мафи

Книга.

Такая реликвия не попадалась мне на глаза уже очень давно.

Макс садится, жестом указывает на стул, притулившийся под соседним столом, Андерсон отрицательно качает головой.

Я продолжаю стоять.

– Ладно, давай, – говорит Макс, искоса бросая взгляды в моем направлении. – Ты сказал, есть проблема.

Внезапно Андерсон теряется. Он так долго молчит, что Макс не выдерживает.

– Выкладывай, – произносит он, делая поощрительный жест с ручкой. – Что натворил на этот раз?

– Ничего я не натворил, – резко обрывает Андерсон. Потом хмурится. – Во всяком случае, я так думаю.

– Тогда зачем пришел?

Андерсон делает глубокий вдох.

– Она говорит, что ее… ко мне влечет.

Глаза Макса расширяются. Он переводит взгляд с Андерсона на меня и обратно. А затем вдруг…

Начинает смеяться.

У меня горит лицо. Смотрю, не отрываясь, прямо перед собой, изучая причудливые аппараты, сложенные на полках у дальней стены. Краем глаза вижу, как Макс что-то строчит в блокнотике. Вокруг столько современного оборудования, а ему, похоже, нравится писать от руки. Странно. И я запоминаю эту информацию, не совсем отдавая себе отчет зачем.

– Потрясающе, – замечает Макс, чуть покачивая головой. – Все, конечно, закономерно.

– Я рад, что тебе смешно. – Андерсон явно раздражен. – Но мне это не нравится.

Макс снова смеется, вытянув ноги, скрещивает их. Он явно заинтригован – даже, скорее, взбудоражен – таким развитием событий. Покусывает колпачок от ручки, рассматривая Андерсона. Глаза блестят.

– Неужели великий Парис Андерсон признает, что обладает совестью? Или, скажем, нравственностью?

– Ты лучше всех в курсе, что я никогда не грешил ни тем, ни другим, поэтому откуда мне знать, как это бывает.

– Один – ноль.

– В любом случае…

– Прости. – Улыбка Макса делается еще шире. – Мне нужна еще секундочка, прийти в себя после такого откровения. Как ты можешь меня винить за то, что я восхищен? Учитывая неоспоримый факт, что ты один из самых порочных людей, которых я знал… в том числе в наших кругах, что говорит о многом…

– Ха, ха, – сухо произносит Андерсон.

– Я просто удивлен. Почему именно это – слишком? Почему эту черту тебе сложно перейти? Из всего того, что ты…

– Макс, давай серьезно.

– А я серьезно.

– Помимо очевидных причин, почему эта ситуация должна нервировать… Девчонке нет и восемнадцати. Даже я не столь испорчен.

Макс качает головой. Поднимает ручку.

– На самом деле ей уже четыре месяца как восемнадцать.

Андерсон готов что-то возразить, потом…

– Да, точно. Неверно заполненные документы.

Мое лицо вспыхивает еще сильнее.

Я одновременно и смущена, и сгораю от стыда.

Мне любопытно.

Страшно.

– Да какая разница. – Тон Андерсона резок. – Мне так не нравится. Можешь исправить?

Макс подается вперед.

– Могу ли я это исправить? Могу ли исправить тот факт, что ее не может не тянуть к человеку, который породил двух личностей, с которыми она уже знакома, причем чрезвычайно тесно? – Он качает головой и снова заходится в смехе. – Такой тип связи нельзя разрубить без серьезных последствий. Последствий, которые отбросят нас далеко назад.

– Какие последствия? Как они отбросят нас назад?

Макс переводит взгляд на меня. Потом на Андерсона.

– Джульетта! – вздохнув, рявкает Андерсон.

– Да, сэр.

– Оставь нас.

– Да, сэр.

Я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду к двери. Предваряя мое появление, дверь отъезжает; я медлю, всего в паре метров от нее, и вновь слышу смех Макса.

Знаю, что не стоит подслушивать. Знаю, что это дурно. Знаю, что если меня поймают, то накажут. Знаю.

И все равно не двигаюсь.

Тело сопротивляется, кричит, что надо перешагнуть порог, однако, притупляя импульсивное желание, в разум начинает просачиваться какое-то тепло. Я стою, замерев перед открытой дверью, пытаясь сделать выбор. Тут раздаются голоса.

– Налицо склонность к определенному типажу, – замечает Макс. – Практически записано у нее в ДНК.

Что отвечает Андерсон, я не слышу.

– Разве это так плохо? – снова вступает Макс. – Может, ее привязанность сработает тебе во благо. Используй в своих интересах.

– По-твоему, я так жажду человеческого общения – или же так радикально некомпетентен, – что потребовалось бы совратить девчонку, чтобы получить от нее то, что надо?

У Макса вырывается смешок.

– Нам обоим известно, что тепло человеческого общения тебе чуждо. А вот что касается твоей компетентности…

– Зачем я вообще теряю с тобой время?

– Парис, прошло тридцать лет, а я все еще жду, когда у тебя появится чувство юмора.

– Макс, прошло тридцать лет, и можно подумать, я нашел новых друзей. Получше.

– А знаешь, твои детки тоже шуточек не любят, – продолжает Макс, словно не слыша. – Интересно, как так получается.

Из груди Андерсона вылетает стон.

Макс лишь громче смеется.

Я хмурюсь.

Стою, пытаюсь проанализировать их взаимоотношения и теряюсь в догадках. Макс оскорбил Верховного главнокомандующего Оздоровления, причем неоднократно. Как подчиненного, его следовало бы наказать за проявление неуважения. В крайнем случае, уволить. Казнить, если бы Андерсон расценил бы такой вариант как оптимальный.

Но когда до меня издалека доносится смех Андерсона, я понимаю: они смеются оба, вместе. И возникает мысль, которая одновременно поражает и ввергает в ступор: должно быть, они друзья.

Одна из лампочек мигает, гаснет и начинает жужжать, сбросив с меня оцепенение. Встряхнув головой, выхожу за дверь.