Магия ворона - Маргарет Роджерсон

Было ли дело в этом? Была ли это единственная причина, по которой фейри проклинали человеческие эмоции, потому что те немногие из них, способные чувствовать, служили лишь напоминанием для остальных, которые были всего этого лишены? И поэтому любовь, опыт, которому они завидовали почти с горечью, стала самым страшным преступлением.

– Так вот почему вы это сделали? – прошептала я. – Из зависти?

– Я думал, ты обо мне более высокого мнения, Изобель, – ответил Овод. – Меня это ранит. – В голосе его не было ни капли обиды, скорее, напротив – такое безразличие к чужому мнению, что, услышав чьи-то слова о себе, он вряд ли понял бы, что они значили. – Нет, моя игра сложнее; она уходит немного глубже в лес, дальше по тропе. И сейчас я более не буду тебя задерживать. Время на исходе, и я уверен, что ты с куда большим удовольствием пригласишь на танец Грача.

Он провел нас между других танцоров, туда, где Грач неохотно кружился в вальсе с Наперстянкой. Овод продолжал ждать от меня чего-то, но мне уже нечего было ему сказать.

– Не бойся, – ответил он на мое молчание. – Дело неприятное, но оно довольно скоро подойдет к концу. – Отняв шелковую перчатку от моего плеча, он наклонился мне к уху так близко, что я почти чувствовала прикосновение перьев маски. – Помни: как бы я ни вмешивался, значение в конечном итоге имеет только твой выбор. Добрый вечер, Наперстянка! Грач! Позволите украсть этот танец?

Лепестки роз кружились вокруг нас, пока мы менялись партнерами, и исчезали, оставляя после себя лишь призрачный тяжелый аромат. Я подумала, что, если выживу, больше никогда не смогу нюхать розы.

– Я почувствовал… – начал Грач, но я резко дернула головой, заставляя его замолчать. Хотела подождать, пока Овод и Наперстянка окажутся подальше от нас. Однако, когда несколько секунд прошло, я поняла, что не могу произнести нужные слова. Просто не знала, как выговорить их. Они были слишком огромные и страшные и не умещались у меня на языке.

Мы кружились и кружились. Огни озаряли волосы Грача и отсвечивали в золотой вышивке на его плаще. Придворные плыли мимо нас, кружась, но не касаясь, как цветы на поверхности озера. Волчья маска обернулась, проплывая мимо, и посмотрела прямо на меня; я чувствовала на себе бесчисленные взгляды, выжидающие, когда настанет кульминация охоты. Две жертвы, одна начеку, другая ни о чем не подозревает; скоро обеих выкурят из зарослей и погонят к кровавой развязке.

– Изобель? Что случилось?

– Я должна попросить тебя об услуге, – сказала я.

– Что угодно, – быстро ответил он.

Я заставила себя не отводить взгляд.

– Ты должен использовать приворот, чтобы изменить мои чувства.

Грач едва не оступился.

– О чем ты говоришь?

Рядом с нами Наперстянка запрокинула голову и заливисто рассмеялась; от этого звука по всему маскараду будто побежала трещина.

– Я говорю, что я…

– Нет. Не надо. – Он смотрел на меня, будто его высадили на необитаемом острове, а я была кораблем, уплывающим все дальше и дальше в открытое море.

Тошнотный запах гнили ударил мне в нос.

– Грач, прости меня, – выпалила я. – Я тебя люблю.

Наш следующий поворот позволил мне бросить взгляд на накрытые столы. Я заметила, как одна из фейри поднесла к губам грушу, но фрукт в ее руках вдруг почернел и потек сквозь ее пальцы, киша личинками. Она все равно съела его с выражением сладостного блаженства; сок и мякоть потекли по ее подбородку. Фрукты на всех остальных тарелках тоже превратились в гниль. Темная жижа потекла по фарфору, запачкала скатерти, закапала на землю.

– Когда? – спросил он, едва шевельнув губами. Нижняя часть его лица тоже стала похожа на маску – мертвенная бледность кожи, подчеркнутая темнотой кудрей и высокого воротника.

Певчая птица пикировала с высоты, чтобы поймать бабочку в полете и растерзать ее парой движений клюва. Многоцветное сияние волшебных огоньков высветило болезненность и лихорадочное возбуждение танцоров, продолжающих кружиться в вальсе. Звериные маски скалились. Цветочные маски смотрели на нас, непроницаемые. Они вальсировали до головокружения, с исступленной развязностью, больше не играя в людей: от смертного бала осталась лишь его пародия, маскарад из ночных кошмаров.

– Вчера. Но я не знала, пока… – Говорить об этом было невыносимо. – Прошу. Наше время почти на исходе.

– Я не могу этого сделать, – отказался он. Над нашими головами прокаркал ворон.

– Тебе придется!

Он отпустил мою талию, чтобы потянуть за узел своей маски. Она упала на землю и тут же потерялась под ногами других танцоров.

– Я дал слово, – сказал он, открытый, обнаженный. Мы сделали шаг вперед, затем назад. Разворот. Слова были на вкус как отравленное вино.

– Тогда все кончено.

– Изобель, – произнес Грач. Он перестал двигаться, и мы, единственные среди всех пар, остановились. – Я никогда еще не встречал никого несноснее, отважнее и прекраснее тебя. Я люблю тебя.

Всхлип застрял у меня в горле. Поднявшись на цыпочки, я притянула его к себе и поцеловала: яростно, до боли, слыша, как голоса наблюдавших за нами фейри сливаются в какофонию издевательских воплей и возмущенных визгов. Они только этого и ждали.

Шелест звука. Внезапно мы оказались одни посреди поляны, как будто придворные испарились в ночи, подобно призракам. Но нет, они все еще были здесь – я заметила гротескные силуэты масок, выглядывающих из-за кустов, деревьев, из каждой тени; их хозяева затаились, сжались в предвкушении, как богомолы, готовые нанести удар.

И мы не были совсем одни. Тонкая беловолосая фигура, облаченная в черные доспехи, стояла рядом с одним из столов спиной к нам. Я не видела, как она появилась; вероятно, уже какое-то время стояла там, выжидая. Подняв одно из испорченных пирожных, она рассмотрела его, а потом с отвращением отбросила в сторону.

Звук охотничьего рога эхом прогремел по всему лесу. Я почувствовала вибрацию, исходящую от земли, пробирающую до костей. Еще два звука ответили на зов, но этот глубокий рев издавал вовсе не рог. В туманной тьме меж деревьев пошевелилась пара огромных силуэтов. Они были так велики и опутаны ветвями, что я бы приняла их за гигантские дубы, если бы исполины не сдвинулись с места, оказавшись двумя огромными танами, каждый минимум в два раза больше того, что был убит Грачом в день нашей первой встречи. Подобно бледным огням в ночи, из леса, как будто спасаясь от чего-то, выскочили гончие и закружились у ног Тсуги, переворачивая столы в тщетной надежде на ласку. От их высунутых алых языков шел пар.

Снова прозвучал рог. Только тогда она обернулась.

Этим движением она будто сдернула с тронного зала покрывало. Воздух пошел рябью, и березы вокруг посерели и покосились; кора стала осыпаться, изъеденная жуками. Мох под нашими ногами стал нездорового желто-зеленого цвета, и цветы сморщились от влажного жара, поднимающегося от земли, отравляя воздух смрадом разлагающейся растительности. Хворь летнего двора достигла весенних земель – или же была здесь все это время.