Ларт Многодобрый - Елена Плахотникова

– Да слушал я, слушал…

– Тогда должен был услышать, что тот, кого ты называешь Зеленоглазым, это чарутти. Они понимают язык зверей и птиц. И разговаривать с ними умеют. Это всем известно.

Я промолчал… Всем так всем. Не говорить же, что я первый раз об этом слышу.

– Когда у чарутти заканчивается Нить Жизни, он становится арсиром…

– Кем?!

Еще один тяжелый Машкин вздох.

– Арсиром, ларт. Тело арсира покрыто шерстью, и он похож на зверя. Того зверя, кем он чаще всего становился, когда был чарутти. Слуги Неназьшаемого не могут отыскать его в таком облике. Раз в сезон арсир может принять свой прежний вид. В ту ночь он возвращается к племени и разговаривает с кем хочет. А его ученик становится зверем вместо него.

– Значит, волчары и есть эти самые… как их? Арсиры.

– Нет.

– Как это нет?! Ты же сама сказала…

– Это ты так понял. А я…

– Вот что, давай дальше о зверюгах. А обо мне и тебе потом поговорим.

«Может быть». Но озвучивать это я не стал. Не знаю уж почему.

– Среди них нет арсиров. Он – арсойл. Она – чарутти. Или ученица чарутти.

– Откуда ты…

– Это же видно.

– Ну-ну…

Нет слов. Хочешь – верь, не хочешь – вставай и проверяй.

Машка зашевелилась под боком. Перевернулась, чтобы на меня посмотреть. Никак не привыкну, что глаза у нее ночью светятся.

– А ты не знал этого?

– Чего?

– Про чарутти и арсойла.

– Ты рассказывай, Машка. А вопросы здесь спрашиваю я.

Странно, но это подействовало. Она стала говорить дальше. Уткнулась в меня лбом и острыми коленками, зашептала.

– Чем дольше живет арсир, тем труднее ему возвращать свой прежний вид. А если ученик редко приходит к арсиру, то чарутти может так крепко уснуть в теле зверя, что не проснется даже в Ночь Возвращения. Если арсир пропустит несколько Ночей подряд, то станет арсойлом. И только очень сильный чарутти может разбудить его. Если захочет.

– Ага. Если захочет. Стало быть, она пришла его будить.

– Нет.

– Как же «нет»?! А зачем тогда?..

– Когда старый чарутти уходит, его ученик ищет себе ученика. Или рождает.

– Блин, детеныши! – дошло до меня. Я невольно привстал и стянул с Машки плащ. Она передернула плечами. Ночь не слишком теплой выдалась. – Но они же эти… четырехлапые.

Машка тихо засмеялась:

– Они изменят свой облик раньше, чем научатся говорить.

– А волчица? Ну их мать?..

– Она тоже. Кому-то надо учить нового чарутти.

– Но их же двое. Детенышей.

– Не все ученики доживают до Испытания.

– А сколько гробится на самих Испытаниях… – вырвалось у меня.

– Зачем тебе это знать?

Машка светит на меня своими глазищами.

– Ну… – Я не сразу нахожу подходящий ответ. – Может, и без них можно обойтись?.. Без Испытаний.

– Нельзя. Племени нужен сильный защитник.

– А со слабыми тогда чего?

Машка моргнула, закрыла глаза и ткнулась мне в грудь. Полежали молча, а сна ни в одном глазу.

– Вместе с сестрой я проходила Испытание.

Я едва услышал Машкин голос. А когда она замолчала, не стал торопить.

– Нас было девять на Испытании.

Затрещал кузнечик. Или как там зовут этих красных попрыгунчиков?

Тибус.

Какой-то умник поселился в моей башке и делится иногда информацией. Редко, правда, ценной. Но я в общем-то не против.

– Только двое вышли из лабиринта.

Я еще подождал. Потревоженный попрыгунчик успокоился и опять затрещал. А Машка все молчала. И тогда я сказал:

– Эта вторая… она не была твоей сестрой.

Будто увидел двух перепуганных девчонок возле древних развалин. Рыжую и темноволосую.

– Нет. Не моей.

Девять и два. Ничего себе соотношение. Что ж там за учителя, в этой ведьмовской школе? Будь у меня такая смертность, быстро бы вылетел с работы.

– Все, – выдохнула Машка. – Теперь можно спать.

– Спи. – Я укрыл ее полой плаща. – Мне пока не хочется.

Машка поерзала устраиваясь.

– Ларт, хочу тебя спросить…

– Спрашивай. Но не обещаю, что отвечу.

– Тогда я завтра спрошу, – зевнула во весь рот.

Пока я думал, чего бы такого ей сказать, она заснула.

14

Есть дни, когда я жалею, что не умею рисовать. Обидно. Такой рассвет пропадает зря. Будь со мной камера или хоть занюханный фотоаппарат какой, я б щелкал, пока аккумулятор не посадил. Или матрицу не заполнил. Оно того стоит.

Розоватое, крупнее апельсина солнце жмурится из полос облаков. Ярких. Будто шелковые шарфы растянули, имитируя радугу. Только у радуги вроде семь цветов, а тут раза в два больше. И половину из них не знаю как обозвать. Ну не учился я на художника. А жаль. Говорят у них жизнь интереснее. И спокойнее. Не слышал я что-то про художника, которого бы в собственной тачке взорвали. В чужой да за компанию – случалось.

А светило реально грейпфрут напоминает. И по цвету и по величине. Такие Ларка часто потребляла. Только подумал про нее и тут же во рту кисло-горько стало. А она жевала эти грейпы и нахваливала. Очень они пользительные для здоровья, говорила. Я не спорил. А то ведь накормит, с нее станется. И все возражения для нее, как красная тряпка для быка. Скорее нашего главного можно убедить в пользе ежедневных клизм, чем объяснить Ларке, почему не хочешь делать то, чего не хочешь. Некоторых слов просто нет в ее словаре. «Свобода личности» например. А вот «облом» и «отвянь» Ларка очень даже понимала. И сама ими часто пользовалась. Это, конечно, удобно. Не надо напрягаться: типа братья и сестры по разуму, – понимали друг друга с полумата. Но хочется иногда чего-то этакого. Чтоб душа развернулась. Напиться там. Или стих сочинить. С «напиться» вряд ли получится. Про воду я даже думать не хочу. А вот стихи, да в такое утро – сам бог велел. Чего-то вроде:

Облаков тонкий шелк

Надо мной растянули.

Розовеет восток,

А запад лиловый.

Серебрится луна

Юная, несмелая.

И стоит она одна

И ничего не делает.

Утро раннее сияет

А художник спит…