Мы, домовые - Далия Трускиновская

Не понимая этой тонкости, вихорь пробовал было поиграть странной парочкой. Но лапы у домовых цепкие. Когда домовой для чего-то перекидывается котом, ему незачем отращивать когти – своих хватает. Они у него не втяжные, как у кота, и не такие длинные, однако в беде весьма пригождаются. Вот Якушка с Акимкой, потеряв от волнения остатки разума, друг в дружку и вцепились. Навеки.

Даже когда вихрю надоело их дергать и он откачнулся в сторону, а разведчики свалились на мягкую траву, они все никак не могли расцепиться. Причем Якушка видел только спасительный забор, зато Акимка узрел кое-что любопытное.

Вихорь встал, как будто озадаченный. Уже не вращался, а просто замер, будто его сфотографировали. Полетели наземь последние бумажки и шелушинки, полетело и чмокнуло землю темное пятно – хорошо хоть, с невеликой высоты. А вихорь стал худеть, словно бы его пыльная плоть принялась осыпаться. Наверху обрисовалось нечто полукруглое – голова не голова, хрен ее знает, тем более, что пронзительное око было гораздо ее ниже. Обрисовались на миг плечи. А потом все это рухнуло на дорогу и размелось в стороны.

Осталось лежать только то темное пятно, в котором разведчики издали признали домового.

– Яков Поликарпыч, вставай. Хватит меня тискать, я тебе не баба, – сказал Акимка.

– Сам ты, Аким Варлаамович, меня непутем лапаешь, – огрызнулся Якушка. – Давай, прибери когтищи-то!

– Сам прибери! Поворотись, убоище!

– А ты с меня сползи! Ишь, разлегся! Вот женят тебя – тогда на бабу и громоздись!

Кряхтя и переругиваясь, разведчики поднялись с земли. Направились было к неподвижной жертве вихря, да веревки не пустили. Пришлось самому смелому, Якушке, отвязываться. И то – крепко держался за конец веревки, которую намотал себе на пояс Акимка, пока полз к жертве.

– Ахти мне! Силуян Лукич! Ты, что ли?

Но автозаправочный не ответил. Глаза его была закрыты, хотя дыхание различалось явственно. То ли с перепугу, то ли от удара он потерял сознание.

Владелец лавочки голодным не сидел и раскормился изрядно. Поняв, то в одиночку тянуть такую тушу – умаешься, Якушка захлестнул его под мышки веревкой, и потом уже вдвоем с Акимкой отволок к забору.

Как ни звали, как ни шлепали по мохнатым щекам, серая шерстка на которых почему-то отдавала рыжизной, как это иногда случается с котами, – автозаправочный только дышал. И ничего более.

– Что же теперь делать-то? – спросил Акимка.

– И чего он сюда поплелся? – возмущенно взвизгнул Якушка. – Чего он тут позабыл?

– Может, вспомнил что-то важное и нас нагнать хотел?

– Ага, как же!

Якушка понимал, что автозаправочный потащился за ними следом из каких-то хитрых побуждений, но и предположить не мог, что Силуяну Лукичу померещился клад.

Однако не бросать же было старого ловчилу беспомощным под забором. И полечить бы его не мешало… а как?…

– Помнишь, Таисья Федотовна толковала, что тут еще семейство домовых оставалось? – снова припомнил Якушка.

– Так ушли, поди…

– А если не ушли?

– А как их искать прикажешь?

Деревенька хоть и мала – однако свои полсотни заколоченных домов имела. И еще недостроенные блочные пятиэтажки на околице – для будущих свекловодов…

Разведчики пригорюнились. Из-за этого Силуяна Лукича напрочь срывалось их боевое задание.

– Давай так. Перетащим этого горемыку во двор, а сами пойдем вдоль улицы. Ты – правой стороной, я левой. Можно и наоборот! – выпалил Акимка, увидев в глазах товарища несогласие. – Будем звать. Авось кто и отзовется.

– Вихорь тебе отзовется! Кошек нужно приманить. Кошки тут еще остались, а они все знают.

– Ну и чем ты их приманишь?

– А у нас сухая колбаса есть.

– Думаешь, съедят?

– С голодухи еще и не то съедят. Надо у тех домовых оставить автозаправочного, а самим выследить, откуда вихри берутся, – Акимка рассуждал так уверенно, как сам Евсей Карпович бы не смог.

– А по-моему, возвращаться придется. Дотащить Силуяна Лукича хоть до шоссе, сдать его кому-нибудь из автомобильных…

– Ну и как ты это себе представляешь? Автомобильные же сами машину остановить не могут, ее человек останавливает. А переть его до автозаправки…

– А может, оклемается?

Но Силуян Лукич был совсем плох.

Акимка и Якушка сидели рядком и с жалостью на него глядели. Чем помочь – понятия не имели.

– Я их убью, – вдруг сказал Якушка. – Не знаю, как, но убью.

– Кого? Вихрей?

– Их самых.

– Ну вот, мало нам автозаправочного, теперь и ты еще спятил, – горестно заметил Акимка. – Как можно убить ветер?

– Это не ветер, это что-то другое. Ветер не пакостит.

– Ага, не пакостит! У Петровых на втором этаже окно захлопнул, стекла полетели!

– Это не нарочно. А вихорь за домовыми гоняется нарочно. Значит…

– Значит, у него есть мозги, что ли?

– Откуда я знаю, что у него есть!

– Непонятно получается. Если бы он хоть добычу съедал! – воскликнул Акимка. – А то – просто шлепает оземь и убивает. Нет, он все-таки безмозглый…

– Вот убью – тогда разберемся, – пообещал Якушка. И стал связывать вместе веревки.

– Ты что это затеял?

– Пойду по следу.

– По какому еще следу?

– Он же, когда нас отпустил, куда-то убрался?

– Никуда он не убрался, а просто осыпался.

– Нет! Так быть не может! У него же глаз! Что, и глаз осыпался?

Вот этого Акимка не заметил и врать не стал. Куда подевался глаз – он понятия не имел.

– Нужно бить в глаз, – решил Якушка. – Чем-то острым. Жаль, ножа нет…

– А ты его поднимешь, нож-то?

Человеческая промышленность оружие для домовых не выпускает, а кухонный нож для них так же неловок в обращении, как для современного мужчины – двуручный меч. Да и где его взять тут, в заброшенной деревеньке?

Но не зря домовые смотрели телевизор. Вспомнили передачу про дикое племя, живущее в джунглях, и как оно острия стрел на костре обжигает, а потом камнем до нужного вида доводит.

– И точно! – обрадовался идее Якушка. – Только вот где огонь раздобыть? Может, у здешних домовых в печи угольки остались? Люди-то совсем недавно ушли.

– Люди ушли давно, это только домовые засиделись, – хмуро сказал Акимка. – И гляди, больной наш что-то пену ртом стал пускать…

– Совсем плох, да?

Акимка промолчал. Он уже и тогда мертвого тела испугался, второе мертвое тело казалось еще страшнее – потому что жизнь вот прямо так, на глазах, и уходила…