Орда. Книга 1. Месяц седых трав - Андрей Посняков

– Что?! – Девчонка сверкнула глазами.

– Ну что ты все время дергаешься?

– Так… Я вдруг почувствовал в тебе что-то такое, чего не могу понять. А непонятное всегда пугает!

– Я тебя пугаю? – улыбнулся Баурджин, приподнимаясь на ложе. – А хочешь – вообще съем?!

– Съешь! – Кералан засмеялась и вдруг спросила: – Это не за тобой сегодня гнались воины-кераиты?

– За мной, – кивнул парень. – Только ты не думай, я ничего у них не украл.

– А я и не думаю… – Девушка задумчиво рассматривала амулет. – Ты не похож на вора. Скажи, куда ж ты все-таки шел?

– В долину, – честно признался гость.

Хозяйка всплеснула руками:

– Ну, ничего себе, крюк!

– А мы, найманы, такие – прямо шесть, кругом четыре, и двести верст – не крюк!

– Ты снова говоришь непонятные слова, – покачав головой, призналась Кералан. – Никак не могу в них вникнуть.

– А ты не вникай, – с улыбкой посоветовал Баурджин. – Иди-ка лучше сюда… Ближе…

– О, боги! – оставив амулет, девчонка рассмеялась. – Признаюсь, мне давно не было так хорошо… А тебе?

– О! Просто нет слов!

– Хочешь, покажу тебе что такое «яшмовая флейта»? Или – «наездница»?

– Покажи! И то и другое…

– Ну, – девушка улыбнулась, – тогда держись!

Ох, и гад же ты, Иван Ильич! Ну, признайся, хорошо тут тебе? Ах – просто прекрасно?! Вот оно где, оказывается, твое истинное лицо! Типичный морально-бытовой разложенец.

Так вот себя поругивая, Баурджин-Дубов блаженно закрыл глаза. Ему вдруг привиделся некий Киреев, председатель парткома в одном захолустном гарнизоне, в котором Иван Ильич служил… ах, дай Бог памяти, в каком же году? В пятьдесят втором? Нет, позже – при Никите уже дело было; страшные времена – многих тогда сократили. Так вот, Киреев… Лощеный такой майор, все любил лекции читать на тему высокой коммунистической нравственности. Как раз «Моральный кодекс строителя коммунизма» тогда вышел – даже зачет по нему сдавали, да не у себя в части, в области, в обкоме… не вспомнить только, в каком именно – промышленном или сельхозе? Скорее второе – промышленных предприятий там было – кот наплакал: ремонтные мастерские, артель по производству чугунов и мисок и еще один деятель, инвалид, кустарь-одиночка, что вязал из алюминиевой проволоки дивной красоты цветы и узоры. Да, в сельхозобкоме тогда зачет и сдавали, плохо сдавали, Киреев краснел, вертелся… Еще бы хорошо сдать, когда две недели подряд водку пьянствовали – то день рожденья, то чьи-то звездочки обмывали, потом чьи-то ножки, затем опять звездочки… В общем, успехами не блистали. До тех пор пока Иван Ильич – в ту бытность полковник… или нет, еще подпол… – пока Иван Ильич не догадался предложить комиссии водки. А партийцы и не отказались – выпили. Так и сдали. Да-а-а… были дела. А при чем тут Киреев? А, он же потом донос написал, собачура! Вот упырь! Главное, ведь сам же вместе со всеми и пил!

– Э-эй, Баурджин! Не спи, еще не время, – засмеялась красавица Кералан.

Юноша вздрогнул:

– Что значит – не время?

– Ой, проснулся! – Девчонка заметно смутилась. – Слушай, у меня есть для тебя подарок.

– Подарок? – Баурджин потер руки. – Люблю подарки! Наверное – это будет белый конь?

– Нет, не угадал.

– Ага… Значит, не белый, а вороной!

– Нет.

– Каурый?

– Да нет же!

– Неужели – серый? Ох, не нравится мне этот цвет, да уж верно говорят – дареному коню в зубы не смотрят!

– Вообще – не конь! Вот!

Кералан протянула юноше… серебряный кружочек со стрелой – амулет, точно такой же, как тот, что уже висел на шее Баурджина.

– Мне почему-то кажется, – чуть смущенно произнесла она, – что тебе нужно иметь два таких.

– Кажется? – теперь уже вздрогнул Баурджин. – Почему?

Девчонка пожала плечами:

– Не знаю. Но думаю – это хорошо знаешь ты.

Да уж, не в бровь – а в глаз!

Надев амулет на шею, парень поспешно притянул к себе девушку…

– Ты так и не выпил чай, – тихонько промолвила та. – Остыл ведь уже!

– Ничего, попью и холодный…

Замполит и председатель парткома Н-ской части майор Советской Армии Киреев прямо-таки исходил гневом, вполне праведным, как, наверное, казалось, самому майору. Всегда тщательно отглаженный китель его смешно топорщился и, о ужас, был расстегнут, обнажая красную шею замполита, почему-то обвязанную ситцевым цветастым платком – такие очень любят носить деревенские модницы, и чем дальше от райцентра деревня, тем ярче и цветастей платки. Вот и у Киреева был на шее такой – и где он его достал, интересно? Дефицит – страшный!

– Ты-и-и! – негодующе тыча перстом в грудь Дубова, майор казался сошедшим с плаката времен гражданской войны – «Ты записался добровольцем?» и пафос источал не меньший, а, может, еще и больший, чем изображенный на плакате красноармеец.

– Ты-и-и! – верещал замполит, да так громко, что от его голоса в просторном ленинском зале колыхались кумачовые занавеси. – Морально разложился, товарищ Дубов? Впрочем, такие нам не товарищи! Яшмовые флейты, говорите? Наездницы? Да за такие дела можно и партбилет на стол положить! Очень даже просто! А потом – поганой метлой из доблестных рядов Советской Армии! Да, да, поганой метлой, вот именно! Гнать! Жукова выгнали – выгоним и тебя! Так и знай, выгоним!

– Так и знай, выгоним! – грозно качнув головами, в унисон повторили висевшие за спиной замполита портреты – Ленина, Карла Маркса и товарища Никиты Сергеевича Хрущева, которого все офицеры части за глаза называли Хрущом и ненавидели лютой ненавистью. Честно сказать – ведь и было за что: так позорно сократить армию! Повыгонять офицеров – живите, как хотите!

– Выгоним, выгоним! – погрозив пальцем, издевательски пропел Карл Маркс. – Я вот тебя, титька тараканья!

Дубов хотел было возмутиться, как это, какой-то там майоришка, пускай даже и замполит, «тыкает» ему, боевому офицеру, полковнику, заместителю командира части! Да за такие дела морды бить, морды! И тебе, товарищ Карл Маркс, тоже!

– А мне-то за что? – обиженно поинтересовался Карл Маркс. – Замполит тебя поносит – его и бей.

Вполне справедливое замечание!

Проворно скинув мундир – погоны почему-то были какие-то белогвардейские, с бахромой, – Дубов закатал рукава рубашки:

– Ну, гад ядовитейший, выходи биться!

«Ядовитейший гад» замполит вдруг сразу сник и попытался спрятаться за трибуну. Большую такую, с изображением ощетинившегося пушками танка неопознанной марки и надписью: «Миру мир!».

– Вон он, гад, вон! – охотно подсказывал с собственного портрета Карл Маркс. – Таится, змей препоганый!