Возвращение Тени - Джон Рональд Руэл Толкин

в трактире как сквозь землю провалилось. Позже на той неделе средь бела дня прикатила тележка. Правил ею в одиночку старик. На нём была высокая остроконечная синяя шляпа и длинный серый плащ. Хоббитята и хоббитянки бежали за тележкой до самого верха холма. В ней был груз фейерверков, что они и разглядели, когда её принялись разгружать: целые связки, помеченные красной G.

— G — значит „grand“, грандиозно! — кричали они, и это была лучшая догадка, на какую они были способны касательно её смысла. Немногие из их старших угадывали лучше: память у хоббитов, как правило, коротковата. Что до старичка,[4] то он скрылся за парадной дверью Бильбо и больше не показывался.

Могло бы подняться какое-нибудь ворчание насчёт «закупаться у своих», но вдруг из Бэг-Энда хлынули заказы — в каждую лавку округи (и притом отмеренные щедрой мерой). Тут люди перестали попросту любопытствовать и преисполнились восторга. Они принялись вычёркивать дни в календаре до дня рождения Бильбо и высматривать почтальона в надежде на приглашения.

И вот приглашения хлынули потоком, почтовая контора Хоббитона была завалена, контору Байуотера засыпало с головой, и потребовались добровольные почтальоны. Нескончаемой вереницей шли они на Холм к Бэг-Энду, неся письма с сотнями учтивых вариаций на тему «благодарю, непременно буду». Всё это время, день за днём, а именно с [10-го >] 8 сентября, Бильбо никто не видел ни на улице, ни где-либо ещё. Он либо не отзывался на звонок, либо подходил к двери и кричал из-за её края: «Извините — занят!» Думали, он всего лишь пишет пригласительные карточки, но это было не совсем так.

Наконец поле к югу от его парадной двери — с одной стороны его окаймлял огород, с другой — дорога на Холм — начало покрываться палатками и шатрами. Три хоббитских семейства из Бэгшот-Роу, что прямо под ним, были несказанно взволнованы. Был один особенно большой шатёр, до того большой, что дерево, стоявшее в поле, оказалось внутри, посреди него, продолжая расти.[5] Он был сплошь увешан фонарями. Ещё многообещающее было возведение огромной кухни в углу поля. Прибыл целый отряд поваров. Волнение достигло предела. Затем небо заволокло. Это было в пятницу, накануне угощения. Тревога стала острой. Наконец занялась суббота, [20 >] 22 сентября.[6] Солнце взошло, тучи рассеялись, развернули флаги, и веселье началось.

Мистер Бэггинс называл это угощением — но это было несколько праздников, скатанных в один и перемешанных. На что-нибудь да был приглашён чуть ли не всякий, кто жил поблизости — очень немногих забыли (по случайности), а поскольку те всё равно явились, это было неважно. Бильбо встречал гостей (и добавочных) у ворот лично. Он раздавал подарки всем подряд — добавочными были те, кто выходил через заднюю калитку и снова входил с парадной за второй порцией. Он начал с самых младших и малых и быстро вернулся к самым малым и младшим. Хоббиты дарят другим подарки на свои дни рождения — не очень дорогие, разумеется. Но система была неплохая. На деле в Хоббитоне и Байуотере, поскольку всякий день в году был чьим-нибудь днём рождения, выходило, что каждый хоббит получал подарок (а порой и не один) почти каждый день своей жизни. Но они от них не уставали. По этому случаю хоббитская мелюзга была вне себя от восторга — были игрушки, каких они отродясь не видели. Как вы и угадали, прибыли они из Дейла.

Попав в пределы усадьбы, гости пели, плясали, играли — и, конечно, ели и пили. Было три официальных трапезы: обед, чай и ужин, но обед и чай отличались главным образом тем, что в эти часы все разом сидели и ели. Питьё не прекращалось вовсе. Еда шла почти без перерыва с одиннадцатичасовой закуски до шести часов, когда начался фейерверк.

Фейерверк, конечно (как вы по крайней мере угадали), был от Гэндальфа, доставлен им лично и им же запускался — главные потехи, а ещё щедро раздавали шутихи, хлопушки, бенгальские огни, факелы, гномьи свечи, эльфийские фонтаны, гоблинские тявкалки и громобои. Они, разумеется, были превосходны. Искусство Гэндальфа, понятно, делалось тем лучше, чем старше он становился. Были ракеты, как стая искрящихся птиц, певших сладкими голосами; были зелёные деревья со стволами из витого дыма: листва их распускалась, словно вся весна разворачивалась за считаные минуты, а сияющие ветви роняли тлеющие цветы на изумлённых хоббитов — лишь затем, чтобы те растаяли сладким ароматом, не коснувшись ни головы, ни шляпы, ни чепца. Были фонтаны бабочек, что взлетали на деревья; были столпы цветного огня, обращавшиеся в парящих орлов, или плывущие корабли, или стаю лебедей; были алые грозы и ливни жёлтого дождя; был лес серебряных копий, что разом взмыли в воздух с воплем, как идущее в атаку войско, и обрушились в Воду с шипением сотни раскалённых змей. И была ещё одна, последняя потеха, в которой Гэндальф несколько переусердствовал — в конце концов, он немало знал о хоббитах и их поверьях. Огни погасли, поднялся огромный дым, он принял форму горы, начал светиться у вершины, вспыхнул пламенем алого и зелёного, и оттуда вылетел красно-золотой дракон (не в натуральную величину, конечно, но ужасающе живой): из пасти его било пламя, глаза свирепо глядели вниз, раздался рёв, и он трижды со свистом облетел толпу. Все пригнулись, иные попадали наземь. Дракон пронёсся, как курьерский поезд, и с оглушительным грохотом взорвался над Байуотером.

— Это значит, что пора ужинать, — сказал Гэндальф. Удачное замечание, ибо боль и тревога растаяли как по волшебству. Теперь нам и впрямь надобно поторопиться, ибо всё это не так важно, как казалось. Был ужин для всех гостей. Но был и особый званый обед в большом шатре с деревом. На тот обед приглашения ограничили двенадцатью дюжинами, или одним гроссом (помимо Гэндальфа и хозяина), и составляли его все главные хоббиты со старшими детьми, кому Бильбо приходился роднёй, или с кем был как-то связан, или кто хоть когда-нибудь хорошо с ним обошёлся, или к кому он питал особую приязнь. Приглашены были чуть ли не все живущие Бэггинсы; изрядно Туков (родня с материнской стороны); немало Граббов (свойственники его деда), дюжины Брендибаков (свойственники его бабки), и разные Чаббы, Берроузы, Боффины и Праудфуты — иные из которых вовсе не состояли с Бильбо в родстве в пределах памяти местных летописцев; иные жили прямо-таки на другом краю Шира, но все они, разумеется, были хоббиты. Не обошли даже Сэквилль-Бэггинсов, его двоюродную родню