Практика на Лысой горе - Марина Комарова

* * *

– А что ты так залетаешь, шановный? – невинно улыбнулся Цимбалист и склонил голову набок, русые кудри скользнули по плечу, на мгновение стал виден багровый рубец на шее – метка от боев с мольфарами разных лет. – Может, мы тут чем неприличным занимаемся, а ты вот так… Стучаться надо.

Чугайстрин не обратил внимания на заявление Цимбалиста и плюхнулся в первое попавшееся кресло, потом перевел мрачный взгляд на Вий-Совяцкого:

– Что он тут делает?

Отвечать не хотелось. То есть не совсем отвечать, а выкладывать правду, которая Чугайстрину совсем не понравится. Сохраняя невозмутимое выражение лица, Вий-Совяцкий пронаблюдал, как бесенок резко поскакал к Чугайстрину, уцепился за штанину и принялся карабкаться по ноге, к колену.

– В гости зашел, – ровным голосом ответил Цимбалист, – знаешь ли, на моей полонине все чужие ходят, все покой тревожат. А последний гость так вообще – окаянный да нерадивый – хотел меня с Чумацкого Шляха сбросить. И приемы-то все мольфарские использует, а от самого так и тянет силой фейри, так и несет. Уж я-то еле удержался, думал, звезды все пообсыпаются к дидьку лысому. – С каждым словом голос Цимбалиста становился все ласковее, все слаще, только в глазах загоралась неприкрытая ненависть. – Вот как думаешь, Григорий Любомирович, откуда бы это фейри взяться на Чумацком Шляхе? Дорога хоть и длинная, петляет по небу туда-сюда, однако все ж далековато будет от края фейри с холмов. Как бы он мог забрести, а?

Чугайстрин слушал, стиснув зубы; губы аж побелели, голубые глаза нехорошо прищурились. И смотрел он прямо на Цимбалиста, будто хотел испепелить на месте, да только нельзя – ковер ректорский попортит. Даже крутящийся на коленях бесенок, и тот не мог отвлечь.

Вий-Совяцкий некоторое время с любопытством наблюдал за противостоянием взглядов, ожидая, кто же сорвется первым. Однако оба упертых барана даже не думали отступать. Прождав еще некоторое время, он звучно хлопнул ладонью по столу.

– Ну, хватит, чай, не маленькие.

– Ой ли? – мрачно отозвался Чугайстрин и тут же снова прищурился: – А коль не вернет мне Андрейку, тоже скажешь, что не маленькие?

– А нечего заморских красавиц совращать, Григорий Любомирович, – почти промурлыкал Цимбалист. – Вот был бы как все нормальные мольфары – и беды бы не было. А так… Я еще подумаю. Пусть походит у меня там, поблуждает, коль решился в гости заглянуть.

Послышался треск, Чугайстрин посмотрел на сломанное быльце кресла и медленно положил его на пол. Бесенок, заметив, что может начаться бедлам, навострил уши.

– Не по своей воле заглянул, – буркнул Чугайстрин, – сам знаешь.

Цимбалист перевел невинный взгляд на Вий-Совяцкого:

– Шановный пан ректор, ты уж ему скажи, что меня не волнуют причины. Коль пришел – значит, желал. А раз желал – значит, попал.

Это самое «попал» прозвучало столь двусмысленно, что тому оставалось только вздохнуть. Век бы жить – на этого злыдня не попадать! Кстати, о злыдне…

– Помочь он нам взялся, – медленно произнес Вий-Совяцкий, глядя на Чугайстрина. – Злыдня от нашего университета отвадит.

По лицу друга пробежало недоумение. Мол, этот – и поможет? А не откушали ли вы, Павел Константинович, дидьковой настойки на хвостах зеленых чертиков?

Цимбалист сохранял молчание. Только вновь коснулся нарисованных перед собой звездных струн, и тут же где-то вдалеке печально зазвенели цимбалы. Струны, словно золотистые нити, вдруг пришли в движение, начали переплетаться одна с одной. Вий-Совяцкий и Чугайстрин, затаив дыхание, напряженно смотрели, что он делает.

– Помогу, коль уж согласился, – мягко, почти певуче произнес Цимбалист. – Только и вы уж, будьте любезны, выполните свое обещание.

Золотистые струны стали единым полотном. По полотну пробежали очертания гор, глубокого озера, вспыхнули огоньками мелкие цветочки на его берегах.

– Ты что ему пообещал? – севшим голосом поинтересовался Чугайстрин, однако Вий-Совяцкий даже не шелохнулся.

Что пообещал, то отдать и следует. Иначе никак не выйдет. Хотя, конечно, Гришка и против будет.

Полотно под пальцами Цимбалиста превратилось в миниатюрный мирок, словно взяли часть Карпатских гор, уменьшили и перенесли прямо в комнату Вий-Совяцкого. На берегу стояла рыжеволосая худенькая девушка в синих джинсах и клетчатой рубашке. К ней подошел высокий мужчина: с барткой за поясом, в темной одежде, седые волосы рассыпались по плечам. Развернул к себе, сжал в объятиях, впился поцелуем в губы.

Чугайстрин закусил губу, Вий-Совяцкий с интересом подался ближе. Цимбалист только улыбнулся:

– Что, шановные, чуете ведьмовскую ворожбу? Гада-а-а-ание. Творит волшбу ваша девочка, а вторая ей помогает.

Видение вдруг дернулось, прошла по нему рябь, будто в неподвижном озере ветер волны нагнал.

– Ой, – послышался тихий женский выдох.

Глядь – стоит рыжая Динка, желтые глаза широко раскрыты; смотрит неверяще, пораженно; покрасневшие от поцелуя губы приоткрылись. И нет седовласого мужчины – на месте его закружился звездный вихрь. Застлало тьмой солнечную долину – не разобрать, где зелень вершин, где синь озера.

Ухватил ее звездный вихрь, закружил в безумном танце и рванул вверх. Только и слышно было:

– Помоги-и-и-ите!