Хранители магии - Кэролайн Стивермер

Мередит сел за стол и начал заполнять какие-то бланки. Лэмберт сел напротив него и разрешил себе раствориться в спокойствии этого помещения.

По масштабам Гласкасла комната была маленькой, но с высоким потолком. Даже над книжными шкафами оставалось еще пустое пространство, так что пропадало всякое ощущение ограниченности или тесноты. Вместо этого непрерывные ряды книг на всех стенах создавали в комнате уют. Судя по расположению названий, у Аптона было весьма своеобразное понимание того, какой книге где место, однако наличие закономерности в их расстановке было очевидным.

— А вам и правда не запрещается здесь заниматься? — спросил Лэмберт.

— Конечно нет, если это помогает мне работать лучше. — Мередит продолжал невозмутимо писать. — Сюда могут прийти все, кому это нужно. Вот почему комнату оставили в том виде, в каком она была при Аптоне.

— Просто чтобы люди могли в ней сидеть?

— Садиться не обязательно. А вот думать — непременное условие. Аптон умел думать. Он провел Гласкасл через очень трудные дни. Любому полезно уловить хоть частичку его мышления.

— Вы говорите так, словно он оставил его лежать, как пресс-папье.

И действительно, на письменном столе красовалось пресс-папье — керамическая плитка, украшенная гербом с тремя красными сердцами. Лэмберт рассеянно начал им играть.

— Конечно оставил. Скорее всего, оно впиталось в стены. Любая сильная личность оставляет свое влияние. — Мередит отнял у Лэмберта пресс-папье и бережно положил обратно на стол. — Это был герб Аптона, его знак: три сердца означают три колледжа Гласкасла. Его друзья говорили, что это потому, что у него в три раза больше сердечности, чем у большинства людей.

— Аптон умер больше сорока лет назад. Никакая личность не может быть настолько сильной.

— Но когда он был здесь, он был здесь. В течение тридцати лет. Это еще не рассеялось, поверьте мне.

Мередит снова вернулся к работе.

В комнате царило ощущение, будто Аптон ушел всего секунду назад и в любой момент может вернуться. Лэмберт невольно расслабился на своем стуле с решетчатой спинкой. Каково было учиться в Гласкасле в дни Аптона, пока современные теории не вытеснили безмятежной уверенности прошлого? Легче или труднее было жить в мире без Дарвина и Мальтуса, без научных принципов Войси?

Покой комнаты проникал в сердце. Лэмберт перестал сопротивляться. Тишину нарушало только поскрипывание пера Мередита, и очень легко было позволить всем вопросам и заботам растаять, пока мерк косой луч солнечного света. Кем бы ни был Аптон и чего бы он ни добился, эти сотни книг не могли принадлежать человеку, который боялся вопросов. На это указывали потертые корешки томиков.

Лэмберт сидел с Мередитом, пока сумерки не сгустились настолько, что работать без света стало невозможно. Мередит отложил ручку и сказал:

— Кажется, пора уходить.

— Да. Спасибо.

— Я решил, что это поможет.

— Помогло.

Мередит снова запер комнату, вернул ключ охраннику — и они с Лэмбертом расстались в сгущающихся сумерках.

В тот вечер в столовой Лэмберт снова оказался неподалеку от спорящих Кромера и Полгрейва. К счастью, тема была не библейской, потому что на этот раз ученых сопровождал еще один человек. Луис Тобиас был не старше Кромера и Полгрейва, такой же смуглый, как Брейлсфорд, и такой же представительный, как Войси.

— Нам нельзя забывать о полковнике Коди, — говорил Тобиас Кромеру, пока они усаживались на свои места.

Буффало Билл Коди[13]был кумиром кайова Боба и вдохновителем его шоу «Дикий Запад». Знакомое имя привлекло внимание Лэмберта, и он с интересом прислушался.

— Но он же настоящий безумец! — возражал Кромер. — Говорят, он иногда берет с собой в полет пассажира.

Лэмберту понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: человек, о котором упомянул Тобиас, был не полковником Уильямом Коди, а полковником Сэмом Коди. Сэм Коди тоже был американцем, променявшим Дикий Запад на зеленую Великобританию. Он отказался от карьеры ковбоя-шоумена, но с тех пор стал фигурировать в газетных заголовках как авиатор. Никто не рисковал головой с такой регулярностью, как это делал Сэм Коди.

— Пусть Коди и был первым, но в наше время он уже не единственный авиатор, берущий пассажиров, — отозвался Тобиас. — Далеко не единственный.

Лэмберт счел возможным вставить свое слово:

— Когда Коди сходит со своего аэроплана, то привязывает его к чему-нибудь, словно лошадь. По крайней мере, так говорят.

Тобиас с ухмылкой повернулся к Лэмберту.

— Ну, ведь он же американец. Надо делать на это скидку. — Он снова повернулся к Кромеру. — Вспомните: он был единственным человеком, который летал на британском самолете и смог закончить гонку вокруг Англии. Он ведь завоевал кубок Мишлена. Мы не станем списывать его со счета.

— Тобиас приехал с аэродрома в Фарнборо, чтобы за нами шпионить, — сообщил Кромер всем сидящим за столом, а потом ответил гостю: — Думаю, я выражу всеобщее мнение, если скажу, что для нас ваш визит — большая честь.

— Он не шпион, — парировал Полгрейв. — Он проводит разведку.

— Тонкое различие. — Похоже, Тобиаса это позабавило.

— А где же проводить разведку, как не там, где собрались первопроходцы? — закончил Кромер.

— Я больше не допущу, чтобы мою поездку планировал лорд Файви, — добродушно заявил Тобиас. — В следующий раз устрою скрытую атаку.

— С воздуха? — спросил Полгрейв.

— Конечно с воздуха, — ответил Тобиас. — В будущем это станет единственным эффективным способом ведения военных действий, вы в этом убедитесь.

— Жду не дождусь. — Вид у Полгрейва был угрюмый. — Было бы интересно посмотреть, что причинит больше разрушений: предметы, которые пилоты бросают за борт, или кусочки оборудования, отваливающиеся с самого аэроплана.

— Или, возможно, удар самого аэроплана, падающего на землю, — сказал Кромер. — Но серьезно: что вас сюда привело?

— О, шпионаж! — Тобиас округлил глаза. — Всем известно, что вы, гласкасловцы, имеете тайный доступ к бюджету министерства. Я здесь просто для того, чтобы получить какие-нибудь подсказки.

— Самое важное, — заявил Кромер, знаком прося еще вина, — это постоянно умасливать денежных людей. Гостеприимство, вот пароль. Гостеприимство, простая уверенность в себе и удивительная острота зрения, — добавил он, кивком указывая на Лэмберта.

— И острота ума, — добавил Полгрейв. — Это никогда не лишнее.