Игрушки дома Баллантайн - Анна Семироль

— Рядовой, не спи на посту! И вообще снимай что-нибудь.

На ворох подушек летит левая белая перчатка. Вторую игру проигрывает Элизабет, и вслед за перчаткой отправляется пояс с тяжелой латунной пряжкой. Девчонка надменно фыркает:

— И не думай радоваться! Я сейчас тебя сделаю!

Она откровенно жульничает, подглядывает в карты и бурно радуется, оставив Брендона без второй перчатки и куртки.

— Э-эй! А еще говорят, что новичкам везет! — весело хохочет она.

«Лиз, не наглей, — предупреждает Брендон. — Сама сказала, что играем честно».

— Не называй меня «Лиз», — фыркает Элизабет. — Бесит.

На следующем кругу девчонка расстается с корсетом и притихает. Бьется азартно, стараясь отыграться, но снова проигрывает.

— Отвернись, рядовой, — командует она.

Шелестит, скользя по бедрам, ткань, и юбка Элизабет пополняет копилку проигранного. Девушка натягивает тонкую сорочку чуть ли не до колен.

— Раздавай! И пощады не жди!

Брендон снова раскидывает по шесть карт. Игра начинает захватывать, и двигает им не стремление выиграть, а желание не проиграть. Уступать насмешливым серым глазам совсем не хочется.

— Ха-ха-ха! Я вышла! — бесится девчонка, прыгая на подушках. — Сколько у тебя там осталось? У-у-у, рядовой, это прямо-таки фатальный проигрыш! Мне даже жаль, слушай!

Он пожимает плечами и развязывает шейный платок. Элизабет следит за каждым его движением, как уличная кошка за птахами. В глазах скачут шальные искорки. Пляшут в пальцах карты, тасуется колода. Брендон смотрит на нее и понимает, что пора остановиться.

«Хватит», — говорит он девушке.

Она хохочет:

— Командовать будет тот, кто выиграет! Что, страшно?

Брендон молчит. Потому что она права: ему страшно. Он сам не понимает, чего боится. Уже два дня его не покидает ощущение, что он идет по льду. Лед тонкий, трещит под ногами. И невозможно предсказать, когда он проломится.

Падает на алое покрывало карта.

— Бей, не спи!

Он бросает одну из своих карт — не глядя.

— Рядовой, ну кто так козырями разбрасывается? Тебе крыть больше нечем? Э-эй! — хихикает Элизабет.

«Извини».

Она выигрывает у него рубашку. Пока Брендон выпутывается из рукавов, девушка смотрит на него с напряженным любопытством. И больше не смеется.

— О-ой… — выдает она изумленно. — Как оно… Кто ж тебя так изрезал?

«А чего ты ожидала? — Брендон смотрит на девчонку прямо и зло. — Ящика с проводами? Музыкальной шкатулки?»

— Это не болит? — Элизабет тянется к неровному шву, идущему через весь живот.

Металлическая ладонь, раскрытая, как щит, останавливает ее руку.

«Нет. Играть хотела? Играй».

— А ты не злись! На, сам раздавай!

Она обиженно швыряет ему колоду и садится на свое место среди подушек. Брендон раскидывает по шесть карт, начинается очередной круг игры. Бьются молча и зло, кроя карты, словно парируя удары. Элизабет кусает губу, Брендон смотрит только на ее руки.

Последний ход ее. У нее козырной король, у Брендона — червовая семерка.

— Вот и все, — глухо произносит девушка, глядя в сторону. — Ты проиграл. Раздевайся.

«Зачем тебе это?» — спрашивает он, перехватив наконец ее взгляд. Печальный взгляд победителя.

— Умей проигрывать, — отвечает она со вздохом. — Давай.

Брендон отходит вглубь комнаты, отворачивается от Элизабет. Расстегивает брюки.

Легкие шаги за спиной. Прикосновения горячих ладоней. Пальцы — бесстыжие, нетерпеливые — скользят по бедрам, избегая касаться грани между плотью и металлом. И нет сил противостоять. Это сильнее, чем приказ. Хватит уже, Элси. Пожалуйста, хватит…

— Брендон, — тихо зовет она. — Посмотри же на меня.

Девушка выныривает из-за его плеча и обнимает за шею. Такая теплая сквозь тонкую ткань рубашки… Брендон склоняет голову и прижимается лбом к ее щеке. Элизабет ловит губами его губы. Левый чулок цепляется за механическое колено, рвется так легко. Пуговицы проскальзывают между непослушными пальцами, живая плоть льнет к стальным ладоням.

Страшно. Сладко. И невозможно уже остановиться.

Custodi et serva, Domine…

* * *

Теплое августовское солнце рассеяно бродит по комнате, заглядывая в зеркала, трогая блестящие пуговицы, пряжки на одежде, касаясь стеклянных подвесок в светильниках. Полоска света лежит на щеке Брендона, едва касаясь ресниц. Притворяясь спящим, он уже полчаса наблюдает, как Элизабет греется у открытого окна.

Она сидит на стуле, положив на подоконник ноги и подставив теплым лучам босые пятки. Тихо напевает что-то и красит ногти на руках перламутровым лаком. Солнечная искра сияет в маленьком кулоне на шее Элизабет, отражаясь в латунных пуговицах куртки Брендона. Кроме этой расстегнутой куртки на девушке больше ничего нет, и Брендон с иронией вспоминает кем-то метко сказанное: «Мужская рубашка на женщине — словно флаг победителя над поверженной крепостью». Даже если это куртка, а не рубашка.

С улицы доносятся голоса мальчишек-газетчиков, дребезжание автомобилей по мостовой, нестройное пение гуляк. С реки тянет прохладой. И не хочется ни о чем думать.

— Я чувствую, что ты не спишь, — не оборачиваясь, говорит Элизабет. — Знаешь, чего народ на улице так оживился? Мой папаша выборы проиграл.

Брендон приподнимается на локтях, тая в глазах удивление. Неожиданно. Элизабет оборачивается, услышав скрип кровати.

— Ага, угадала. Не спишь.

«Кто у нас теперь мэр?» — спрашивает Брендон, щурясь от солнечного света.

— Погоди.

Элизабет встает, вывешивается в окно, в чем была, и вопит:

— Э-эй! Кто нами теперь крутит?

Ей отвечают восторженным свистом, кто-то кричит:

— Саймон Крейтон! Спускайся к нам, куколка! Отпразднуем!

Девушка отходит от окна, садится на кровать рядом с Брендоном.

— Слышал? Ты его знаешь?

Он кивает.

— И чего от него ожидать?

Брендон садится, опираясь спиной на подушку, и отвечает:

«Ничего. Скорее всего, кто-то будет через него руководить городом. Как политик он абсолютно никто».

— А с Баллантайном он в каких отношениях?

«Родня по линии матери».

Элизабет молчит, глядя в пол. Брендон надевает перчатки и осторожно проводит пальцами по спине девушки.

— Не трогай, — со вздохом говорит она. — Я думаю. И то, о чем думается, мне не нравится. Оденься пока, не отвлекай.