Карл, герцог - Александр Зорич

Этого ждали все. Никто не мог сказать точно почему (ни в тот момент, ни после), но каждый в сердце своём знал – да, конечно, только так. И даже герцог Глостер. И даже Александр.

Однако на поверхности – там, где кожа, скулы, форма, брови, глаза, там, где доспехи и руки, продолженные клинками – в смерть Карла поверили немногие. Единицы.

Из-за этой разницы между чувством и восприятием, из-за того, что вместо честного поединка между герцогом и кондотьерами произошла сумбурная алхимическая реакция, столбняк д’Эмбекура не сообщился войскам и они не остановились и на полсекунды. Не было рыданий, не было паники, не было деликатного понимания с французской стороны, не было братанья и пролива агапе из размягченных душ. Никакого стоп-кадра, только мерный многоязыкий рокот: «Герцог убит» – «Врешь, падла!» – «Да вон же его понесли!» – «Капитана Рене треснули, а не государя нашего, п-понял?!» – «Я сам видел, как…» – тупые удары шестоперов, хищный хруст, звон и скрежет. В фундаментальном онтологическом смысле вопрос «А правда ли?» был отложен на неопределенное время.

Маршал Обри был в числе тех, кто поверил в смерть герцога и сердцем, и всей своей необъятной поверхностью. Это временно спасло ему жизнь. В свалке Обри остался без коня, без копья, без меча. Рыцари герцога Глостера не добили маршала сразу только потому, что несколько солдат суетились вокруг него и заслоняли обзор, а либеральные шотландцы топтать родную пехоту не привыкли. Солдаты – даже и не солдаты, а мародерствующие недомерки из прислуги – пытались вскрыть эту консервную банку дрянными ножиками, просунуть их в подходящее сочленение и зарезать наконец толстого барина, который так смешно перекатывается в багнюке и вопит, словно боров. У Обри были очень крепкие доспехи, но он понимал, что больше двух минут не продержится, а английские свиньи не понимали, что он сдается, сдается, тысяча чертей, сдается!!!

И вдруг кто-то, кого маршал не мог рассмотреть, потому что смотровые щели его армэ были залеплены грязью, совсем недалеко запричитал по-французски «Карла убили! Карла нет!» Обри пожалел, что не ему пожинать плоды кондотьерского коварства, шестым чувством осознал, что повторяет историю герцога, но теперь уже как гнусный фарс, которому в военных сводках не уделят и полстрочки, и сразу вслед за этим озверел, как никогда раньше.

Английский нож наконец поддел застежку армэ и шлем слетел с маршальской головы. Маршал вскочил на ноги – это смотрелось как экспериментальное опровержение закона всемирного тяготения. Служилая голытьба опешила. Маршал нокаутировал ближайшего англичанина, перехватил его нож и утробно, страшно расхохотался.

Следующие минуты Обри запомнились неотчетливо, но спастись ему посчастливилось, причем ряды шотландцев вокруг него поредели, а молодой и любезный шевалье уступил ему коня, смущенно пробормотав: «Пойду передохну». У шевалье правая рука держалась, кажется, только на двух стрелах, которые торчали из плеча. В его красивом лице не оставалось ни кровинки. Шевалье умер стоя, а после уже упал.

Теперь у Обри были конь и меч, а у французской армии – обалдевший от радости обновленного бытия маршал.

Точка, в которой восемь минут просидел сир де Эмбекур, по-прежнему оставалась за бургундами. В ней Ожье де Бриме и Рене де Ротлен поклялись умереть над телом герцога, словно пэры Роланда. В этой же точке появился Александр, Великий бастард Бургундский.

Фланги трещали. Бургунды продолжали, пытались продолжать так, как будто да, погиб кто-то, но это всего лишь один какой-то рыцарь, славный мужик, профессионал, каких мало, а всё ж таки у нас их ещё сотни, не надо гнать. Однако некому было рявкнуть «Больше чувства!», просыпать искры из магических бриллиантов, зыркнуть волком. Подпруги лопались в самый пиковый момент схватки, мечи крошились втрое от вчерашнего, щиты не держали удар. О бегстве, впрочем, никто не помышлял, хотя было ясно, что дело кончится смертью почти для всех и пленом для немногих счастливчиков. Всё-таки сердце сердцем, а поверхностью бургунды герцога ожидали.

Понимающий это Обри неистово прорубался туда, где трепетали знамена бургундского маршала и конных арбалетчиков Рене. Стоит сдвинуть упрямцев с этого пятачка – и наваждение окончится. Можно ещё сидеть в кинозале, тупо вперившись в титры со слепой надеждой увидеть, как выныривает простроченный комдив, но лишь до той поры, пока стены и крыша на месте, пока есть электричество.

Когда Обри был уже совсем близко, человек в окровавленных, изрубленных доспехах Карла, в лихо сдвинутом на затылок саладе Карла, возник между Рене и д’Эмбекуром. В его руках не было меча – только лук и стрелы. Конь под ним стоял смирно, не шевелясь, как спортивный снаряд или бронзовое изваяние.

Обри посмотрел в его лицо. Губы Карла, нос Карла, глаза Карла.

«…если повар жадный и собаки это знают, они могут ещё и помочиться втихаря на найденные трюфели.» – «Вот как?» – «Именно!» – «Так Вы не советуете?» – «Почему же? Советую.»

Те же смеющиеся и непрозрачные, плутоватые и суровые глаза, что и двадцать шесть лет назад. Абсолютно те же.

Человек в доспехах Карла закричал. «Именем Бургундского Дома…» – всё, что расслышал Обри, но этого ему достало, чтобы узнать человека по голосу. Это был герцог Карл.

Карл натянул лук и выстрелил. Стрела вошла маршалу Обри в горло.