Гарвардский баг - Мира Вольная

Замолчала, снова потянулась к строчкам, подалась вперед.

Ага. Сейчас.

— Энджи, выход, — отдал я команду прежде, чем Воронова успела меня остановить и что-то осознать.

Мигнуло вокруг черным, потом синим, вспыхнул пучок кода в руках Вороновой, и нас обоих вышвырнуло в реальность.

— Ястребов! — грозное и гневное. Смешное такое. Потому что Слава так же, как и я, пыталась справиться с тошнотой и головокружением, зажмурившись, сжавшись в комок. Меня отпустило первым, и как только отпустило, я стащил с себя очки и перчатки, потом стащил их и со Славы, сжал плечи.

Растерянная, ошалевшая от резкого выхода, снова раздраженная. Как можно не реагировать на нее? Как можно оставаться спокойным? Когда она смотрит так, когда в лисьих глазах муть, так напоминающая ту, что появляется от желания. Когда дышит часто. Когда снова дрожит. Едва-едва, осторожно. Будто боится.

— Игорь, — знакомые, возмущенные нотки… Возражение, готовое сорваться с губ.

Нет уж.

— Трекер считал что-то еще, — начал примирительно, ослабляя хватку. — В кабинете решение сама ты принять не могла. В парке — наоборот. Надо понять разницу в исходниках. Но с этим я разберусь сам. А ты отправишься домой, отдыхать. Потом с Виктором в ментовку.

— Но…

— Домой, Слава. Немедленно, — тонкие, трогательные косточки плеч под моими пальцами ощущались… Охренительно они ощущались на самом деле. Нереально. — Я запущу Энджи на анализ. С этим она справится, — продолжил давить, не выпуская из рук. Смотрел в сосредоточенные, задумчивые глаза. В этот раз сдаваться не собирался.

И Воронова кивнула неуверенно и поднялась слишком резко, выворачиваясь из рук.

Сбежать торопилась.

Сделала шаг назад. И оступилась. Капрон заскользил по гладкому мату, Слава качнулась назад.

Еще миг и приложилась бы беспокойной головой о стеклянный борт.

Слишком резко встала, слишком резко дернулась. Гребаная вестибулярка, слишком резкий выход. Будто не знала, будто в первый раз выходила из контакта.

Я успел перехватить. Дернул за руку на себя. Резко. Грохнулся на спину, ловя гибкое тело и… И все, все, мать твою.

Застыл, замер, воздухом подавился.

И она замерла. Глаза ошалевшие, перепуганные, растерянные. Пряди по лицу в беспорядке, руки мне в плечи уперлись. И тело…

Прижимается ко мне. Бедрами, животом, оседлала мою ногу, дыхание едва слышное…

И снова канаты и цепи, и запах ее вокруг, и губы наверняка сладкие. И муть во взгляде уже совершенно другая. Голодная. Тлеет, мерцает, толкает.

И хочется сжать руки крепче, подмять Воронову под себя, стащить одежду и заласкать, зацеловать, затрахать пока не застонет, не закричит, не выгнется дугой, не упадет обессиленная.

Но…

— Ты в порядке? — грубее, чем хочется. Жестче, чем следовало бы. Хрипло.

И розовый, острый язычок скользнул по раскрытым губам.

Да, мать твою! Она прикончить меня хочет!

Я руки одернул тут же, кипятком полоснуло. Снял ее с себя, присел на корточки напротив. А Воронова смотрела… Смотрела так жадно, так непонятно.

— Пойдем, — подал руку, поднимаясь на ноги. Горело, плавилось, кипело все внутри, грозя перерасти во взрыв. Собственный голос казался чужим.

Слава боялась. Боялась коснуться меня, принять ладонь, опустила глаза, уставившись куда-то в шею. А когда все же тонкие пальцы обхватили мои, вздрогнула. Легко.

И я опять спрятал от нее улыбку.

Добро пожаловать, Воронова, в мой мир.